Шаг в пустоту
Шрифт:
Мертвые исчезают так быстро. В больнице Генри нашептывали о свежих покойниках, которых второпях вывозят из палаты в особом ящике на дне тележки с оборудованием — чтобы посетители ничего не заметили. Генри захотелось, чтобы прощание с Уильямом — если тому суждено умереть — превратилось в торжественную церемонию, подобную тем, о которых написано в книге: процессия плакальщиц, вздымающиеся к небу языки пламени, даже бой гладиаторов, чтобы увенчать такое событие. По правде сказать, он не сумеет сделать и самые простые распоряжения. К каким гробовщикам обратиться, как зарезервировать участок на кладбище, согласовать время церковной службы, список ораторов, где добыть камень для памятника? Нельзя же консультироваться с Уильямом! Тот поймет,
Поезд со свистом ворвался в тоннель и выскочил с другой стороны. Свет, тьма, снова свет чередовались с такой быстротой, что в глазах зарябило, словно он долго смотрел на солнце. Генри дважды сморгнул, отгоняя заползшую в вагон серую пелену. Постепенно он снова стал отчетливо различать рядом с собой фигуру Уильяма, будто выплывший из тумана корабль. Во сне тревожные складки в уголках губ и морщины на лбу разгладились, сейчас Уильям выглядел моложе, но вместе с тем — не таким живым. Голова откинулась набок, железы на шее сильно выдавались — почти вторые щеки. Лицо сейчас, с закрытыми глазами, было немым, опустошенным, похожим на гипсовую маску. Хотя грудь Уильяма ритмично вздымалась и опадала, на миг Генри почудилось: вот таким он увидит друга, когда тот умрет.
Наступит ли момент, когда Уильям и сам отречется от последней надежды, и они вместе начнут планировать его смерть? Или они будут притворяться до самого конца, даже если Уильям пластом будет лежать в постели? Откуда такой пессимизм, ведь новое лечение должно бы ободрить его, вдохнуть новую, упорную веру? Или облик тех двух больных в приемной Алана окончательно уничтожил надежду? Или книга, которую он читал, приблизила смерть и сделала ее куда более реальной, чем жизнь?
— Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — произнес вдруг Уильям, широко раскрывая глаза. Он полез в рюкзак, выискивая остатки прихваченного в дорогу завтрака.
Генри, вздрогнув, уронил книгу, как будто сам только что проснулся. Перед тем как раствориться в этом сне наяву, он прочел, что печи крематория нагреваются до 1800 градусов. Сколько он ни напрягал мозги, пытаясь припомнить что-нибудь любопытное из журналов или газет, перед глазами одно: горящие, корчащиеся в огне тела.
— На днях мама говорила мне по телефону, что на всю страну осталось только тридцать семь станций, передающих классическую музыку, — припомнил он наконец.
Уильям зевнул.
— Ты бредишь! — бодро объявил он, вгрызаясь в черствую горбушку.
— Ага, — подтвердил Генри и на том остановился — больше ничего придумать не смог. Повернулся посмотреть на берег реки, окаймленный широкими зелеными лугами и полями, тут и там — рощицы дубов, берез и сосен. В другой ситуации пейзаж пробудил бы в нем тоску по простой сельской жизни, но сейчас Генри видел лишь акры и акры кладбища, площадку для игр, где резвились мертвецы. Кружившие в вечернем воздухе птицы казались стервятниками, густые тени — саванами. Полыхающая листва, красная, оранжевая, желтая, ждет лишь зимы, чтобы облететь и освободить место для трупов, которые будут свисать с ветвей вместо рождественской гирлянды.
В тени холма, на границе ранчо, было устроено кладбище, где семья Уильяма из поколения в поколение хоронила своих мертвецов. Могилы предков: Публий Вергилий Адамс, Эбер Хендрикс, Мэри Брюстер, Элайджа Хаббард — ряд имен, родственные связи, более ста лет на одном клочке земли. Малейшие свидетельства о предках и родственниках аккуратно хранились на чердаке в деревянных ящиках, расписанных по годам. От патриарха к патриарху переходили альбомы с выцветшими фотографиями, дневники, письма, метрики, лицензии на брак, паспорта, бухгалтерские книги, кое-как отпечатанные автобиографии. Купчая на ферму в рамочке под двойным стеклом висела в гостиной над камином, словно рыцарский герб.
На западном краю кладбища, на самой границе
ранчо, оставался большой нетронутый участок травы — для родителей Уильяма, для его сестер и для него самого, для их потомков. Отец все волновался, хватит ли места следующим поколениям. Ему виделось, как в грядущие века ряды могил заполняют весь склон холма — ни просвета.В детстве Уильям играл внутри ржавой витой ограды, окружавшей наиболее древние могилы. Полуразвалившиеся надгробья превращались в руины павшей крепости. Старые памятники будто застыли в миг яростного сражения, завалились набок, иные почти касаясь земли — так, в разных позах, падают тяжело раненные и убитые воины. Многие памятники давно лежали на земле, обросли сорняками, раскололись на куски. Лишь один камень оставался совершенно прямым посреди всеобщей разрухи. Он стоял в стороне, твердый, неколебимый, словно его пощадила катастрофа, уничтожившая собратьев. Буквы на лицевой стороне памятника давно стерлись, он сделался белым, гладким, как кость.
Этот пейзаж Уильям сравнивал с фотографией, запечатлевшей давнее стихийное бедствие — застывшее мгновение вибрирует, грозя ожить. Мальчик часами всматривался в каждый камень, обтирал поверхность памятников, выскребывал грязь из щелей, пытаясь прочесть даты. Ему уже тогда важно было знать, кто из предков умер молодым. Ползая на четвереньках и читая надписи, он боялся, что однажды прекратится действие двойной силы тяжести, приковавшей угрюмые камни к земле, и монументы рухнут, погребут его под собой.
Сразу за воротами кладбища — особо выделенный участок, высохшая трава, четыре надгробья: два больших в центре, меньшие по бокам: отец, Эйвери; мать, Шарлотта; дочери, Элизабет и Сара. Все умерли за один месяц в 1872 году. По датам на памятниках Уильям вычислил, что первой скончалась мать, неделей позже — отец, потом старшая дочь, а младшая томилась еще пять долгих дней, прежде чем присоединиться к родным. Согласно семейному преданию, всех четверых убила эпидемия оспы, которая за год выкосила почти все население округа.
Поскольку эта семья не оставила прямых потомков, ранчо перешло к наследникам по боковой линии, из которой и происходил отец Уильяма. Его прадед, перебиравшийся с места на место фермер, нигде не мог свести концы с концами. Он приехал из Огайо с женой и дочерью (позднее к нему присоединился брат) и построил дом, в котором предстояло родиться Уильяму. Задолго до его рождения чума изменила ход семейной истории.
Ночью перед побегом из дома Уильям в последний раз посетил кладбище; час просидел среди четырех могил, залитых лунным светом. Луна сияла так ярко, что он мог издали прочесть надписи — мрамор светился, словно внутри памятников включились лампочки. Из надгробья с именем отца семейства вырос длинный корень, дотянулся до надгробья матери, как окаменевшая рука. Возле памятника младшей дочери суетились муравьи, всем скопом наваливались на крошки хлеба, а затем разбегались по одному с добычей, зарываясь в подземный муравейник, — должно быть, муравейник у них там, в самой могиле. Уильям разгреб копошащихся муравьев носком башмака и собрал немного грязной земли в баночку, которую спрятал в рюкзак вместе со своими пожитками и бабушкиным обручальным кольцом. Банку с землей он долго хранил в городе, перевозил с квартиры на квартиру, пока не купил дом на берегу.
В последний выходной, который они с Генри проводили на берегу, Уильям, крадучись, выскользнул из дома, когда его друг заснул. Постоял на заднем дворе, качаясь под ударами ветра. Разум был изнурен страхом, бояться уже не было сил, наступило странное спокойствие. Мерцающие огоньки соседних домов — голубые, желтые, красные, зеленые на фоне белого ночного неба — ввергли Уильяма в транс. Прежде чем вернуться в тепло, он низко наклонился и высыпал засохшую грязь у подножия ивы. Он плохо видел в темноте, только чувствовал, как частицы земли прилипают к коже, пока их не унес ревущий ветер. Так с морского утеса высыпают в море пепел любимых.