Шаг в пустоту
Шрифт:
Он отмечал трещины в асфальте, счетчики на парковке, стертую желтую краску на переходе. С каждым шагом, с каждым толчком и проклятием, которым сопровождалось их продвижение через густое людское варево, в Генри нарастала паника. Уильям становился все тяжелее; Генри казалось, мускулы рвутся, кости трещат от напряжения. Но он не позволял себе упасть, постоянно помня, что его муки — ничто по сравнению с теми страданиями, которые Уильяму приходится выносить каждый день.
Вот уже и колонны у входа в заветный подъезд. Генри всхлипнул от усталости и облегчения. Они вползли на крыльцо, и тут Уильям выскользнул у него из рук, привалившись к двери. Взгляд безумный, пустой, кожа цвета цемента.
— Нет! — крикнул он. — Мы почти пришли.
На счет «раз-два-три» он подхватил Уильяма под мышки и поволок его через холл, ни на миг не останавливаясь, пока оба не рухнули на пол лифта.
Медбрат вскочил и помог внести Уильяма в кабинет. Едва они усадили его на стул, вбежал врач, сразу распахнул на Уильяме рубашку, прижал стетоскоп к его груди, отдал какие-то распоряжения ассистенту. Подвезли капельницу, с нее свисали пакеты с внутривенными растворами. Генри оттолкнули в сторону. Он успел только увидеть живот Уильяма — по краям впалый, а посередине круглая выпуклость, словно там опухоль.
— Оставьте нас ненадолго! — распорядился врач, не грубо, но с уверенностью человека, привыкшего командовать. Повернувшись спиной к Генри, он осторожно приподнял Уильяма и помог ему лечь на смотровой стол.
Стукнули, падая на пол, кроссовки, заскрипела «молния». Перчатки, носки, рубашка, свитер…
— Разумеется, — негромко ответил Генри в пустоту — никто даже не кивнул, никто не заметил, как он вышел.
Слуга я им, — кипел Генри, выходя в приемную. Унижение, стыд… Он думал, что, доставив Уильяма, станет героем в собственных глазах, но чувствовал лишь усталость. Встрепанный, потный. Врач и не глянул в его сторону. На улице на них никто не обратил внимания — еще одна парочка, грубо проталкивающаяся сквозь толпу. Даже Уильям в полубреду, пожалуй, и не вспомнит, как хлопотал о нем друг.
Пациенты в приемной застыли, опустив головы, словно им в присутствии Генри стало неловко. Хотелось бы верить, что его сюда привели чистое сердце, искренняя преданность, однако, не видя восторга на лицах окружающих, Генри ощутил, как любовь и решимость, обуявшие его в такси, тают, превращаясь в смутный, лихорадочный сон.
Из-за двери кабинета донесся болезненный вскрик, заглушенное рыдание. Генри инстинктивно приподнялся, чтобы кинуться на выручку, но словно прирос к месту, осознав, что Уильям больше не нуждается в его помощи. Эта истина поразила Генри, словно тяжкий удар. Он готов был сгинуть, испариться.
Крепко сжав колени, он принудил себя оставаться на месте. Душа съежилась, свернулась калачиком. Нельзя уходить, не узнав, в каком состоянии Уильям, но и оставаться в приемной нет сил. Выйти на улицу, кишащую пьяными? При одной этой мысли горло, желудок, кишечник свело судорогой, показалось, что сейчас он умрет.
Позвонить родителям, с которыми не разговаривал вот уже несколько недель? Тоска по дому — обычный для Генри признак гнетущего беспокойства. Несмотря на то что он давно жил самостоятельно, заболевая или сталкиваясь с серьезной проблемой, Генри первым делом вспоминал о родных. До сих пор вся его жизнь строилась так, чтобы удержать надежность и любовь, которые он обретал только дома и больше нигде, даже с Уильямом.
Неужели Уильям в глубине души не тоскует по родителям, когда подступает одиночество, недуг? К кому же он взывает в ночной тиши? И в припадке неистовой гордыни Генри не пришло бы в голову, будто Уильям может звать его. Дом на берегу вызывал у Генри острую зависть: Уильям приобрел какую-то часть мира, и эта часть навеки принадлежит ему. Иллюзия вечности, прибежище от скоротечности жизни — время
ускользает так быстро. Генри физически ощущал порой, как движется, дрожит, вращается под ногами Земля. Но теперь он не знал, испытывает ли Уильям потребность вернуться домой, а если испытывает, то что для него — дом?Внезапно Генри осознал, что сам он, случись ему так тяжко заболеть, бросил бы свою нынешнюю жизнь и вернулся бы в отчий дом. Правда, родители уже не живут там, где он вырос, а братьев и сестер разметало по всей стране. По праздникам они собирались в квартире с видом на поле для гольфа, в штате, чужом для них всех. И все же в новой квартире родителей каким-то образом сохранялось прошлое: опора, надежная пристань, всегда ожидавшая Генри, где бы он ни был. До сих пор ему не приходило в голову: того дома, о котором он вспоминает, уже нет, что его мечте о доме не соответствует конкретный образ. Он не знает, что такое дом, чего он хочет, куда ему ехать…
Прислонившись к подоконнику, Сьюзен выдувала дым в щели окна. Генри расхаживал между кроватью и дверью, то и дело выглядывая в коридор, словно Уильям должен был вот-вот вернуться. Сядь! — рвалось у нее с языка. Врач предупредил: операция продлится четыре часа. Не прошло еще и двух.
Весь день Сьюзен проторчала на стуле у стены, Генри же с удобствами возлежал на раскладушке около Уильяма. Сьюзен все больше раздражало, как Генри без слов, телепатически предугадывал различные желания больного: поднесет кружку к губам, взобьет подушку, переключит телевизор. Такой близости, словно секретного языка, между Сьюзен и Уильямом никогда не было, а если что и было, то давно утрачено.
Не беда, — уговаривала она себя, наблюдая за этой парочкой. Хотя Сьюзен твердо решила переменить свою жизнь, ей все равно было досадно — ее отстранили; ревновала, как ревнуют бывшего, пусть даже нежеланного поклонника.
Прошлой ночью она впервые пригласила Стивена к себе. За три недели они четыре раза ужинали вместе, почти каждый вечер общались по телефону. Уже на первом свидании Сьюзен, к собственному изумлению, почувствовала, как ей легко и просто с новым знакомым. Раньше, отправляясь на свидание, она заранее опасалась не понравиться, быть отвергнутой, теперь же ее пьянила уверенность в себе. А еще Сьюзен могла спокойно заниматься своими делами, не тревожась, позвонит ли он.
В отличие от всех, с кем она встречалась в последние годы, Стивен зарабатывал достаточно, чтобы не нуждаться в финансовой поддержке. Много лет назад он был женат, у него росла восьмилетняя дочь — ее Сьюзен ни разу не видела. Девочку он брал по выходным и праздникам, а также летом на пять недель. Стивен не питал неприязни к бывшей жене, хотя это она ему изменила. После развода Стивен сменил двух подружек; и только последние девять месяцев оставался в одиночестве. Он поддерживал близкие отношения со множеством друзей и родственников. И все же он искал знакомства по объявлению.
Слушая откровенные рассказы Стивена, Сьюзен стеснялась своего бедного событиями прошлого. Как признаться мужчине в том, что последние четыре года она лишь трижды побывала на свидании? Он же примет ее за ненормальную или решит, что она фригидна. Стараясь во всем походить на Стивена, Сьюзен изобрела себе две длительные связи: один ее друг, мол, был женат и в итоге предпочел сохранить семью, а другой через три года признался, наконец, в нетрадиционной сексуальной ориентации. Прототипом этого «любовника» послужил Уильям, в ход пошло все — его внешность, работа, дом, даже бегство от родителей. А завершала рассказ красочная деталь: «Зеркало — вот и все, что осталось мне на память».