Шаг в пустоту
Шрифт:
Конечно, все, даже те, с кем он не разговаривал месяцами, набегут, когда наступит кризис, не поленятся съездить в больницу, посреди ночи сгоняют в аптеку, с врачом поговорят, даже денег не пожалеют — как будто он нуждается в деньгах! — но бездна дней, обычных дней, томила его одиночеством. Он готов был уже мечтать о кризисе, который нарушит однообразие усталости и постоянной тревоги.
Больше всего ему недоставало ночных телефонных разговоров — сплетни, планы, события истекшего дня. Теперь он не решался позвонить, хотя ему хотелось услышать знакомый голос. Даже Сьюзен и Генри слегка запинались в начале разговора — пустая пауза, пока они ждали, чтобы Уильям сказал, что ему нужно. Как будто единственная его цель — испортить им день срочными поручениями. Они с готовностью доставляли
Врач посоветовал ему присоединиться к группе поддержки обреченных. Здесь Уильям должен был найти новых друзей. Он сходил на одну встречу в чужую квартиру. Шесть бледных призраков пили ромашковый чай. Кто-то с напускной бравадой рассказывал о себе, кто-то заходился в рыданиях. Жаловались на предательство близких — как страшно умирать в одиночестве. «Свидетельствовали» о доброте и постоянстве своих друзей, как будто тем самым и в них раскрывались какие-то положительные качества. Один уже набрасывал планы похорон: дескать, пусть его пепел рассеют с вертолета над Арктикой, черно-серый дождь над белым снегом. Весь вечер Уильям сидел молча. Участники встречи сочли его стеснительным, но на самом деле ему было скучно, и он слегка презирал всех. Эта встреча ничем не отличалась от собраний людей с другими проблемами, будь то алкоголизм, ожирение или наркотики. Высказывая вслух свои страхи, они и смерть сводят к пустяковому недомоганию. Неужели это и есть смерть — нытье, покалывание в суставах, финансовые хлопоты? Нет, думал Уильям, смерть — величайшее, вне пределов человеческого опыта приключение, иначе зачем все эти муки?
Дома, наедине с собой, он кое-как сдерживал демонов, пожиравших его разум. Уильям пытался убедить себя, что за сорок лет достиг большего, чем многие — за целую жизнь, полную разочарований и напрасных сожалений. У него вошло в привычку первым делом изучать в газете страницу некрологов: он сравнивал свою судьбу с биографиями умерших, выстраивая шкалу скорби.
Давным-давно он прочел, а потом все никак не мог забыть рассказ о лагере смерти. В наказание за ничтожную провинность заключенного вывели в поле, со всех сторон оцепленное солдатами. Узнику, изнуренному месяцами голода и побоев, дали два полных ведра песка. Он должен был держать их на весу, не выпуская из рук. Стоит ему стронуться с места, даже пошелохнуться, и на него обрушится град пуль. И он стоял, не шевелясь, день и ночь, на жаре и на холоде.
Конец рассказа Уильям не запомнил — то ли несчастный дрогнул, и стражи застрелили его, а может, выдержал пытку, но его все равно убили или прониклись уважением к его стойкости и пощадили. Но всякий раз, подвергаясь очередному испытанию, Уильям представлял себе этого человека — один среди врагов, тяжелые ведра в руках — и делал себе строгий выговор. Иногда он вытягивал руки и держал их на весу, пока они не начинали дрожать — и это безо всякой ноши. На шкале скорби его печаль была не так уж велика.
И раньше в жизни приключалось плохое, но он всегда понимал, что черная полоса закончится. Когда его сердце бывало разбито, Уильям говорил себе: не страшно, скоро заживет. Сильно проголодавшись, он мог утешиться мыслью, что не умрет с голода. Заблудившись в незнакомом месте, он нащупывал кошелек: денег, безусловно, хватит, чтобы добраться до дома.
В болезни и в чужом месте, в страхе и отчаянии короткая фраза из трех слов неизменно ободряла его: Не беда, выживешь. Эта уверенность помогала выдержать все. Любой ужас достаточно быстро кончится, любая неприятность станет частью его биографии, то есть отойдет в прошлое,
а он будет жить дальше, сможет о ней рассказывать. А теперь — пустота, никакой поддержки, никакого утешения. Кто скажет ему: Не беда, выживешь?И вместе с уверенностью в своем бессмертии исчезло все знакомое и привычное. Раньше его пугали возможные неудачи, возраст, нехватка времени и денег, он тревожился, правильно ли идет жизнь. И вдруг, в один день, все исчезло: все тревоги слились в один, главный страх — страх смерти. Говорят, некоторые люди, услышав, что жить осталось недолго, страстно влюбляются в жизнь, каждый день для них становится чудом. Как это возможно? — недоумевал Уильям. Ему каждое мгновение казалось бессмысленным и смертоносным, но, ничему не радуясь, он продолжал цепляться за эти мгновения, потому что больше ничего у него не было и не будет.
Должно быть, Сьюзен и Генри сплетничают между собой насчет его капризов и раздражительности, но они понятия не имеют, до какой степени он щадит их. Обрети он голос, чтобы выразить этот страх, из его груди вырвался бы вопль, вой, мучительный, ужасный крик наполнил бы весь город рыданием. О, рассказать им, как смерть пожирает его тело, словно жучки-древоточцы, грызущие старый дом; как по ночам, когда все мирно спят, он всхлипывает, свернувшись клубком, словно обиженное дитя; как жизнь лишается смысла — его обжулили, провели дешевой ложью; как он презирает дурацкий оптимизм друзей; как страстно хочет положить конец затянувшемуся ожиданию, горло себе готов перерезать, подносит лезвие к беззащитной коже, но не может этого сделать — не смог, страх неизвестности пересилил страх перед тем миром, в котором он заперт бессильным пленником; рассказать им, как он несчастен, человеческое тело не вместит этих страданий, оно рвется от боли, сплошная, незаживающая рана…
Но если он позволит себе развалиться на куски, кто останется с ним, кто позаботится?
«Архимим» — отчетливо, по слогам произнес Генри и, выведя крупные буквы на доске, обернулся к ученикам. — Кто-нибудь может определить значение этого слова?
— «Враг»? — отважился один.
— Нет.
— «Мост»? — подхватил второй.
— Спорим, это про смерть, — выкрикнул кто-то из дальних рядов. Ребята расхохотались — все, даже любимчики Генри, сидевшие на передних партах.
— Очень остроумно! — фыркнул Генри, листки с заготовленной лекцией задрожали у него в руках. Он отказался от плана занятий, тщательно разработанного летом, и стал учить старшеклассников по книгам, которые прочел с тех пор, как Уильям заболел. Курс «Западная культура» может вместить в себя все, что угодно. Накануне вечером Генри написал лекцию о погребальных обычаях сенаторов Древнего Рима. Назавтра предполагался урок о похоронах в Китае. Ему нравилось изучать сложные ритуалы и церемонии, предназначенные исключительно для мертвых. И смысл есть: если ребята поймут, как люди относились к смерти в прошлом, им будет легче умирать, когда придет их черед.
Он надеялся, что рассказ о Китае очарует школьников: через год после смерти родичи покойного возводили бумажный домик и поджигали его — призраки вещей присоединялись в новой жизни к призраку хозяина. Или взять Древний Рим: глаза покойника оставались открытыми даже на погребальном костре, он следил, как душа отлетает в клубах дыма. Но самые красочные рассказы оставляли ребят равнодушными. Они почти не слушали, сколько бы он ни распинался о жертвоприношениях на алтаре и о том, как на могиле знатного римлянина поражали друг друга копьями гладиаторы. Только самоубийство привлекло внимание — показалось романтическим.
— На похоронах, — продолжал лекцию Генри, — актер в маске, напоминающей черты лица умершего, шел впереди процессии, среди родственников покойника, одетый в его наряд, повторяя его ужимки. Это и есть архи… — Голос его оборвался: секретарша директора просунула голову в приоткрытую дверь и энергично поманила его рукой. Генри коротко кивнул и снова обернулся к ребятам, изображая олимпийское спокойствие, хотя по телу побежали мурашки. Преподавателя отрывали от занятий лишь в крайнем случае — произошла беда, может быть, кто-то умер.