Чтение онлайн

Электричка остановилась в самом центре гетто, а потом устремилась на север вдоль берега реки. Остановка за остановкой, крошечные городишки, вместо станции — навес, автоматы с кофе и будки платных телефонов вдоль рельсов. Генри только сейчас разглядел огненного цвета листву на деревьях. Это поразило его: лето наступило и прошло, а он даже не заметил смену времен года.

Зацепился взглядом за дату на газете и начал обратный отсчет: девять месяцев с тех пор, как Уильям впервые лег в больницу. Кажется, это было только вчера, нет — вечность тому назад, с тех пор и жизнь Уильяма, и жизнь Генри изменились до неузнаваемости. Скоро уже год. Уильяму ни к чему знать, о чем врач нашептывал Генри в больнице: на тех лекарствах, которыми сейчас располагает медицина, он протянет не более полутора лет. Генри хранил информацию в тайне от всех,

Полпути проехали.

Новое лечение казалось панацеей. Лишь бы не слишком поздно. Вопреки протестам Сьюзен и Генри, Уильям оставил работу, оформил инвалидность. Почти все время проводил взаперти в своей квартире. Даже дальние знакомые стали подмечать в нем перемены. Он стал менее вспыльчив, порой бывал даже благожелателен, но рассеян. Посреди общего разговора вдруг разражался монологом — неуместным, бессвязным, как бред. Без предупреждения отказало одно легкое. Его подлатали. Несколько месяцев Уильям жаловался, что зрение слабеет, потом ослеп на левый глаз. Впервые в жизни он надел очки — в черепаховой оправе. Они придавали его лицу интеллигентный отрешенный вид. Дымчатые стекла скрывали глаза. Но Генри все же различал замедленное движение левого века: оно дергалось один раз, пока веко здорового глаза смаргивало дважды.

Наедине с собой Генри зажмуривал один глаз и пытался понять, как теперь видит Уильям. Приходилось поворачивать голову, чтобы посмотреть вбок, и вплотную подходить к уличным указателям или рекламным щитам, иначе слова расплывались. И все же этого было недостаточно: в отличие от Уильяма, он не терзался страхом потерять второй глаз, ослепнуть, сделаться инвалидом.

За окном поезда на другом берегу реки виднелись деревни: обшитые белыми досками дома, аккуратные лужайки, шпили, поднимавшиеся к голубому безоблачному небу над покатыми шиферными крышами церквей. Глубоко вздохнув, Генри закрыл глаза. Даже здесь, внутри вагона, его ноздрей словно касался прозрачный, чистый воздух.

До болезни Уильяма Генри не осознавал, что поездки в загородный дом стали для него единственным источником мира и спокойствия. Теперь по выходным, где бы он ни был, он до рассвета не мог уснуть под завывание автомобильной сигнализации и полицейских сирен. Чем дольше Генри безвылазно сидел в городе, тем больше город превращался в планету будущего, где воздух состоял из отчетливо различимых частиц пыли и выхлопных газов. Преступность, постоянная бдительность, вечные неудобства, непосильные расходы, хрустящие под ногами панцири тараканов, крысы, проносящиеся по тротуару, порой у самых его ног — как надоело все это!

Он тосковал не только по отдыху за городом вместе с Уильямом, но и по четкому, словно ритуал, расписанию: каждую пятницу, ровно в четыре, отъезд; необъятный простор пашни, моря, неба; знакомые продавцы — в городе он не был знаком с продавцами; особые звуки, ночного дома — шорохи, скрип ставни на ветру. Чувствуешь себя, как в чреве огромного животного. В последние восемь лет работа и квартира стали для него лишь скучными паузами между уикэндами, двумя днями блаженства в загородном доме, которыми завершалась каждая неделя. Он мечтал, чтобы эта радость длилась всю жизнь.

Но почему-то, предложив перед выпиской из больницы съездить туда, Уильям больше не возвращался к этому разговору. Сначала Генри предполагал, что Уильям просто собирается с силами, а потом они вновь проведут выходные за городом, однако теперь Уильям поговаривал об отпуске, даже о поездке в Европу, но ни разу не позвал в дом на берегу. Генри скучал по дому, но в то же время ему стало как-то легче: с тех пор как Уильям пообещал включить его в завещание, первоначальное блаженство было непоправимо нарушено. Теперь он не мог представить себе, как они вернутся, как он расставит книги и фотографии на привычных местах в «своей» комнате, а после того, как Уильям ляжет и уснет, спустится по лестнице и до рассвета просидит в кресле у окна гостиной — будет сидеть и думать, что все это когда-нибудь перейдет в его руки. Под внимательным взглядом Уильяма он каждую минуту будет ежиться от смущения.

Последний раз они побывали в доме перед Новым годом, за две недели до того, как Уильям лег в больницу. Рождественские каникулы Генри провел у родителей и только что вернулся, голова его слегка кружилась от клаустрофобии: женатым братьям выделили по комнате, а ему предоставили узенький диванчик в гостиной.

Чем дальше тот последний уикэнд отодвигался в прошлое, тем более совершенным становился он в воспоминаниях Генри: пять дюймов свежевыпавшего снега, холодная зимняя ночь, луна и мерцающие новогодние огни, разноцветные блики на соседских газонах. Уильям думал, что у него начинается грипп, он тяжело опирался на руку Генри, когда они вышли на послеобеденную прогулку. Под ногами — мягкая перина, перед лицом пар от дыхания смешивался с сигаретным дымком — Уильям курил — они оба словно плыли в облаках.

Возвратившись в дом, они развели огонь в камине и прилегли прямо на полу, подложив под спины подушки. Их лица, и ковер, и темные полированные стены — все отливало оранжево-красным. Телевизор они оставили включенным, чтобы не пропустить момент, когда на Таймс-сквер скатится хрустальный шар, и чокнулись за Новый год, выпили за здоровье Сьюзен, которая на неделю сбежала от холода к солнцу.

Уильям провалился в сон. Генри на цыпочках обошел комнату, еще разок поглядел на развернутые подарки под елкой, помешал угли в камине, пока огонь не разгорелся вновь, а потом сквозь заиндевевшее окно любовался снежным смерчем. Даже теперь Генри отчетливо помнил, как радовался возвращению. Он любил родителей, но бесконечное застолье впервые показалось утомительным. Толпы родственников болтают без умолку, и никто не догадается спросить, как живется ему. Шампанское — он допил бутылку в одиночку — избавило Генри от обычной сдержанности. Ощутив жаркий прилив любви к Уильяму, он наклонился над другом, растолкал его и торжественно заявил, что никогда больше не поедет домой на праздники. Следующее Рождество они проведут вместе. Он начал уже вслух набрасывать список гостей, но тут Уильям приподнял руку и остановил его:

— Ты полегче. Не забыл, я терпеть не могу Рождество? Вполне достаточно нас с тобой.

Генри принял эти слова как замечание и как награду, но позже упрекал себя за черствость: Уильям, должно быть, уже тогда понимал, что болезнь берет верх. Через две недели он оказался в больнице, и привычный мир рухнул.

В воспоминаниях дом, выбеленный свежим снегом, становился еще более идиллическим. Порой Генри гадал, увидит ли он еще это место, или для Уильяма тоже, хотя по другой причине, отношения с домом испорчены, и он стал частью прошлого, в которое они не смогут вернуться. Теперь Генри — особенно когда Уильям обрушивал на него новые требования — подумывал сбежать куда-нибудь в малонаселенную местность, обзавестись собственным жильем. Но если он бросит друга умирать в одиночестве, совесть замучит.

Словно прочитав мысли своего спутника, Уильям зашевелился, взял рюкзак и подложил его себе вместо подушки.

— Спасибо, что делаешь это для меня, — сказал он — впервые открыто, без угрюмости и злобных интонаций.

— На здоровье, — откликнулся Генри.

Сердце у него упало: только теперь он осознал, что до самого конца болезнь будет со всех сторон ограничивать их жизнь.

На их станции мало кто выходил, но Уильям боялся оказаться даже в негустом потоке пассажиров. Генри помог ему спуститься по двум металлическим ступеням, вывел на улицу. Здесь стояли такси — не желтые, с привычными надписями, как в Городе, а черные обтекаемые лимузины. Они сели в первую же свободную машину, Генри назвал адрес врача. Водитель быстро глянул через плечо и снова уставился на дорогу, обеими руками вцепившись в руль и не шевелясь. Только злобные зеленые глаза горели, отражаясь в зеркальце.

В прежние времена Уильям ответил бы на этот взгляд, полный отвращения и ненависти, таким же немигающим взглядом, а может, и сказал бы водителю пару слов, но теперь он поспешно опустил голову.

— На чаевые можешь не рассчитывать, задница, — пробурчал Генри, наклоняясь вперед, чтобы перехватить в зеркале взгляд водителя. Он смотрел ему в глаза бесстрашно, пристально — только внутри все дрожало, — пока шофер не сморгнул. Тогда они, наконец, тронулись с места.

Генри готов был убить водителя, хотя и понимал, что у того есть свои резоны. На улицах Города больные сделались столь привычным зрелищем, что Генри позабыл: в провинции их еще не видели, даже по телевизору, не читали о них в газетах. И, надо признать, в ясном чистом свете предместья Уильям больше прежнего смахивал на привидение — кожа его слегка отливала зеленью.