Чтение онлайн

Уильям вернулся к гороскопу, наклонился и потрогал страницу, будто нащупывая шрифт Брайля.

— Вы всегда говорите откровенно о том, что видите?

— В смысле, сообщаю плохие вести? Разумеется. Если я вижу впереди опасность, я предостерегаю клиента, как предостерег вас. Но учтите: если мы верим в существование другого, скрытого уровня бытия, — а я в него верю, — вправе ли мы утверждать, что все духи добры? Они — как люди, среди них есть лжецы, негодяи, кто угодно. Вот почему не стоит считать пророчество чем-то окончательным. Тогда не останется места для случая, а тем более — для чуда.

— Я не верю в чудеса, — возразил Уильям. — И в случайности

— Чудо — часть жизни, — сказал Джим со столь искренней верой, что губы Уильяма, дрогнув, так и не сложились в усмешку. В эту секунду он и сам был бы рад обрести веру. — Так или иначе, — продолжал Джим, — моя работа сводится к истолкованию чего-то невнятного, едва ощутимого. Можете назвать это развитым инстинктом или даром. Читать заранее написанный сценарий — совсем другое.

— Но если бы вас ожидало вскоре нечто ужасное или даже смерть — неужели вы бы не разглядели этого в своем гороскопе?

Медиум, поколебавшись, отвечал все с той же дружеской откровенностью:

— Не знаю, я не составляю свой гороскоп — это все равно, что самому себе делать стрижку. Я могу разглядеть общую схему ближайших месяцев, максимум года, без подробностей. Но ведь может случиться и так, что вас застрелят на улице, как только вы покинете мой кабинет. Или придете домой и выброситесь из окна. Почем знать? Даже если вы погибнете, едва выйдя отсюда, ваш гороскоп необязательно оборвется. Я вижу движение огня в темноте, и это — движение вашей души. Гороскоп не прослеживает движение тела. Тело — это предмет, мясо.

Уильяму представилось, как душа его метеором пронзает галактику, в то время как безжизненное тело лежит на кровати. Стоит ли продолжать допрос? Джим — человек деликатный, о чем бы Уильям ни спросил, медиум никому не расскажет. Но если признаться, что привело его сюда, Джим снова займется гороскопом и скажет, что в некий конкретный момент — через считаные месяцы — его жизнь оборвется. Уильям не был готов услышать это. Быть может, он никогда не будет готов.

Уходи скорее, — шептал ему внутренний голос. Уильям извлек из кармана пачку купюр, отсчитал пять двадцаток и засунул их под гороскоп.

— Спасибо за помощь, — пробормотал он, вставая.

Джим подмигнул и пожал Уильяму руку.

— Всегда рад. Заходите.

Ладонь Уильяма ненадолго задержалась в руке медиума.

— Когда имеет смысл прийти снова? — спросил он смущенно. Вопреки всем сомнениям, с Джимом он чувствовал себя так хорошо, что ему хотелось вернуться и завтра, и послезавтра. Он мог бы «наблюдаться» у Джима, как у врача. В былые дни он бы попытался его соблазнить.

— В любой момент, но лучше месяцев через девять, через год. Не хотелось бы, чтобы кто-то из моих клиентов вообразил, будто дня не может прожить, не сверяясь с гороскопом.

— Через год? — Про себя Уильям посмеивался. К тому времени его наверняка и на свете не будет. Впрочем, медиум не стал бы откладывать встречу надолго, если бы предвидел его скорую кончину.

— В хрустальные шары я не верю, — солгал он.

— Вот и хорошо. От них никакого проку.

— Если бы я думал, что можно разглядеть каждый предстоящий момент моей жизни, я бы не на шутку испугался, — продолжал Уильям, — но в глубине души мне хотелось бы этого. Хотелось бы знать.

— Вы и так знаете, — ответил Джим. — Поверьте мне. В глубине души вы все знаете.

В холле Уильям споткнулся, зацепился ногой за небольшой коврик у порога. Взмахнул рукой, пытаясь удержаться на ногах, задел

Джим проводил его до лестничной площадки. Уильям с тревогой поглядел вниз — выдержат ли усталые ноги три лестничных пролета? Он почти час просидел неподвижно, стопы онемели, словно умерли. Уже не из скрытности, а из гордыни он поспешил попрощаться, чтобы медиум не видел, как он еле-еле бредет вниз.

— Всего доброго, — сказал он. — Встретимся через год. Наверное.

— Буду ждать, — откликнулся Джим. — Берегите себя.

Как только медиум повернулся к нему спиной, Уильям сделал первый шаг по ступенькам, затем второй, всем телом обвисая на перилах. Чей-то взгляд — сзади, сверху — сверлил ему затылок. Уильям остановился, поднял глаза и встретился взглядом с Джимом.

— Непременно скажите врачу, что ноги болят, — негромко, настойчиво посоветовал медиум, отступая в тень, и скрылся.

Уильям вышел наружу, в сгустившиеся сумерки. Повернул налево, к югу, заковылял сквозь толпу. Прохожие толкались, их злила его медлительность. Сойдя с тротуара, он начал пробираться вдоль обочины, мимо припаркованных машин. Он смотрел себе под ноги, боясь споткнуться о бугры и рытвины в асфальте. Ненавижу это место, — яростно бормотал он про себя, хотя и в другом месте не нашел бы спасения.

Медиум доконал его. Дело не в словах, а в чем-то более тонком, неуловимом: Уильям теперь сам не понимал, чего хочет. Уже не так важно было узнать, сколько ему осталось. Болезнь разорвала магический круг, он утратил неуязвимость. Как-то раз в больнице Генри рассказал Уильяму миф — прочел из выписок, заготовленных для вечернего семинара: когда Прометей похитил с Олимпа огонь, боги в отместку лишили людей дара пророчества. Раньше, мол, каждый точно знал дату своей смерти. Кража за кражу. Отобрав у людей это знание, боги посмеялись над ними, внушив им иллюзию бессмертия, ложную надежду уподобиться богам и жить вечно. Но разве это кара?

Каждый раз, влюбившись, Уильям убеждал себя, что, в отличие от прежних романов, эта связь — навсегда. Сама мысль о вечности пробуждала в нем надежду. И хотя очередная любовь длилась неделю, самое большее — две, когда вновь вспыхивало желание, вместе с ним возвращалась и надежда. Иллюзия вечности была необходима. Он жил так, словно будет жить всегда, и эта иллюзия — пусть ложная — придавала его жизни смысл. Если б ему с рождения был известен день и час смерти, он мог бы лишь беспомощно наблюдать за ходом времени, вычеркивая в календаре день за днем, как он и делал сейчас. Пока он был здоров, время двигалось, а теперь остановилось. Более всего Уильяма огорчало в болезни именно это — она лишила его наивности, из которой проистекают надежды. Пора неведения осталась позади, и к ней уже невозможно вернуться.

Грузовик злобно просигналил, напугав Уильяма, — он отскочил, наткнувшись на стоящую машину. Мимо пролетел автобус, порывом ветра подняло волосы на голове Уильяма. Он махнул рукой, подзывая такси, — скорей бы выбраться из этих мест. Тут же со скрежетом остановился желтый автомобиль, Уильям сел, назвал водителю адрес и обмяк на сиденье, оцепенел, лишь легкая дрожь пробегала по спине. Он старался не замечать знакомые места, пролетавшие мимо: опера, музей, приемная врача, любимый магазинчик, а дальше парк и узкий тоннель, выводящий в другую часть города.