Чтение онлайн

Прикрыв глаза, Генри покачивался в такт вагону, крепко держась за поручень. Колеса скрипели на металлических рельсах, негромко переговаривались пассажиры, похлюпывала вода в пакете. Генри мог бы вообразить крушение поезда: во все стороны разлетаются куски металла, вдребезги бьется стекло, люди с воплями валятся друг на друга. Несчастный случай в замедленной съемке, жестокие, кровавые кадры. Но потом наступала тишина, и Генри оставался единственным уцелевшим свидетелем катастрофы. Может, он что-то себе сломал, взывает о помощи, корчится в муках, но не удавалось представить себе последний миг, когда он перестанет двигаться, думать, дышать. Он не мог ощутить реальности смерти, когда все вокруг полно жизни.

Студентом Генри подрабатывал секретарем в отделе безопасности университетской больницы. Его кабинет располагался в подвале, вдали от повседневных драм, разыгрывавшихся

в больничных коридорах. Он знал, что наверху чуть ли не каждый день умирают больные, но ему никогда не попадались на глаза каталки с телами, даже с пациентами он не встречался. Точно так же он сидел бы на кабинетной работе в любом другом учреждении. Но однажды Генри подкупил охранника, чтобы тот пустил его ночью в морг. Тесное помещение, похожее на большой холодильник. На металлических койках, вделанных в стену как полки спального вагона, шесть трупов. Все упакованы в желтые пластиковые пакеты, кое-какие очертания проступают там, где мертвое тело натягивает пакет — узловатая пятка, согнутое колено, свод груди, сжатая в кулак рука. К голове пакеты прилегали так плотно, что черты лица смазывались, искажались, словно у воров, напяливших на голову тонкие колготки. Рот приоткрыт, губы округлены — можно подумать, люди пели в тот момент, когда их застигла смерть.

И по сей день эти шесть фигур из темного склепа навещали Генри во сне. Обычно они лежали, завернутые в пластиковые пакеты, но иногда сидели или даже расхаживали по комнате, волоча пакеты за собой. Другого образа смерти Генри не знал, но и этот, даже в кошмарных видениях, оставался настолько нереальным, словно покойники никогда и не жили. Сломанные, предназначенные на выброс манекены.

Хотя Генри насмотрелся на болезни и смерть за последние месяцы, все-таки не верилось, что и до него доберется в свой час костлявая. Новое тело казалось таким крепким, кровь быстро бежала по сосудам, мозг работал, дыхание было глубоким и ровным. Он где-то читал: за всю жизнь человеческое сердце успевает сократиться три миллиарда раз. Так много — это почти вечность, неприкосновенный запас.

Толпа вынесла Генри наверх по эскалатору. Он прижал пакет к груди, уберегая рыб от прохладного весеннего воздуха. Вышел на тротуар, в глаза ударил свет — в домах загорались окна, одно за другим, словно яркий огонь на фоне темнеющего неба, салют, приветствующий его на пути к Уильяму. В магазинах полно покупателей. Рестораны забиты до отказа. В кинотеатр за углом стоит очередь. Люди выходят из такси, машут друзьям, обнимаются, обмениваются новостями.

Генри ускорил шаги. Свернув на полукруглую подъездную дорожку возле дома Уильяма, он переложил пакет в левую руку и высоко поднял его, чтобы ощутить, как напрягается бицепс. В холле какой-то мужчина встретился с ним взглядом и не отводил глаз, рассчитывая, что Генри заглотит наживку. На миг он был готов поддаться — выйти с незнакомцем, позвонить Уильяму из таксофона на углу, сказать, что опаздывает. Он уже улыбнулся в ответ, но тут ему представилось видение: его друг лежит наверху, закутанный в одеяла, окна закрыты наглухо, чтобы не впускать уличный шум. Сколько бы Генри ни сожалел о своих промахах и упущенных возможностях, он знал, что будет время подбить баланс и начать сначала. Что такое болезнь Уильяма, он еще понимал не вполне, но сейчас, когда сквозь высокие сводчатые окна холла он выглянул наружу, на шумный проспект, суть смерти представилась яснее. Невыразимая печаль утраты, печаль расставания со всем, что составляет жизнь.

— У тебя болят ноги? — голос Сьюзен доносился нечетко и слабо, как будто она звонила издалека.

— Алло? — Уильям крепче прижал трубку к уху. Грохот океанского прибоя разносился по гостиной. Лучи заходящего солнца били сквозь окно прямо в аквариум, на противоположную стену ложились огромные тени рыб.

— Что там за шум? — переспросила Сьюзен.

— Все в порядке, — ответил Уильям и, пройдя по комнате, приглушил звук. Не мог же он признаться, что последний час сидел тут и слушал кассету — рокот океанских волн, разбивающихся о берег. Врач снабдил его целой фонотекой записей, помогающих избавиться от стресса. Он слушал любовные песни кузнечиков и сверчков, повизгивание резвящихся дельфинов, шелест крыльев, шорох ветра, снега и волн, а порой включал рокочущую реку, водопад или проливной дождь, и тогда казалось, будто его комнату сотрясает ураган.

Врач полагал, что одними лекарствами не обойтись, и посоветовал Уильяму медитировать под эти записи четыре раза в день, высвобождая целительные способности организма. Какие силы помогут ему в борьбе, Уильям не знал,

но готов был попробовать. Последние две недели он с почти религиозной сосредоточенностью слушал кассеты, наполняя природными звуками все часы бодрствования, даже когда ехал в метро или шел по улице. Дома Уильям воображал, что кровать превратилась в лодку и плывет по согретому карибским солнцем морю. Вдох-выдох, токсины выходят из тела в атмосферу, растворяются в черных облаках выхлопных газов автобусов и заводов. Потоки воды размывают слипшиеся комки мертвых клеток — Уильяму они представлялись похожими на песок. Изо всех сил он старался погрузиться в гипнотический ритм, в изобилие звуков, вливавшихся в его слух, но лучше себя не чувствовал. С каждым днем Уильям все яснее понимал: что-то внутри дает сбой.

— Я же тебе в квартиру звоню, верно? — в растерянности переспросила Сьюзен. — Можно подумать, ты в доме на берегу.

— Нет, — ответил Уильям, — я здесь.

— Хорошо. Как день прошел? — Голос ее звучал возбужденно, нечетко. Неужели напилась?

— Отлично, — сказал он. — А у тебя?

— Я уж думала, ты так и не спросишь, — захихикала она. — Можешь смеяться, я сходила к медиуму, которого мне посоветовала подруга, и это было просто невероятно. Он сразу назвал твое имя, едва я вошла к нему. И Генри тоже назвал. Упомянул про ту мою болезнь, в детстве, и что родители умерли, что я живу одна. О моей работе тоже сказал. Но что меня прямо-таки напугало — он знает и такие вещи, о которых я никогда никому не говорила. Ни одному человеку, даже тебе.

— Какие вещи? — фыркнул Уильям, повторив ее выражение словно непристойность. Он старался подавить в себе ревность, но был возмущен открытием, что у Сьюзен имеются от него секреты. Что она натворила такого, о чем я не знаю? — гадал он. Подумать только, как легко ближайшие друзья продолжают свою жизнь без него…

— Ну, например… — пробормотала Сьюзен. Даже по телефону чувствовалось, что ее энтузиазм угас. После паузы она продолжала жестче, обороняясь: — Если б ты надо мной не смеялся, я бы назвала это аспектами души. Впрочем, забудь. Главное, он точно попал в цель. Представляешь, угадал, какого цвета стены у меня в гостиной.

И мое зеркало, пари держу, в самой середке, — мелькнуло в голове, но вслух Уильям сказал:

— Не буду я смеяться.

— Не стоит рисковать. Главное, не слова, а его способности. Не знаю, как это назвать. Дар, наверное. Он знал все, словно читал мои мысли. Передать не могу, просто потрясающе, мороз по коже. Ведь обычный человек так не может, верно? Прямо страшно, но теперь, дома, я ломаю себе голову: что же это такое?

Уильям прилег на диван. Музыкальный центр возле стены еще пульсировал красными и зелеными огоньками в такт звукам. Сьюзен говорила еще что-то, а Уильям представлял себе проливной дождь под конец записи, свист ветра, шорох мокрых листьев. Он так старался пробудить дремлющие где-то в подсознании магические способности, что рад был бы поверить и словам Сьюзен. Ведь это возможно, существуют доказательства: один пациент или два добились чудесного исцеления таким же точно методом. Удача очень ободрила врача, но Уильям не мог отогнать от себя мысль о том, как много в этом мире обманщиков и шарлатанов.

— Не фокус ли? — спросил он. Кассета щелкнула, выключаясь, огоньки погасли. Хотя звук был и раньше приглушен почти до нуля, сейчас Уильяму показалось, будто из комнаты мгновенно испарилась энергия.

— Нет, не может быть. Столько деталей! К тому же он не общался ни с кем из моих знакомых. У него дар.

— Я подумывал сходить к кому-нибудь в этом роде, но не знаю, как отличить мошенника от настоящего. Если настоящие бывают… — откликнулся Уильям. Бродя по городу, он видел множество вывесок гадателей на картах таро и предсказателей судьбы. Его так и тянуло купить пророчество — всего за десять долларов, сулил выставленный на тротуаре щит с рекламой — но Уильям боялся, что в этот момент по улице пройдет кто-то из знакомых.

— Само собой, раньше я с такими людьми не сталкивалась, но, присягнуть могу, он — настоящий, — ответила Сьюзен. — Весь мой опыт сводится к тому Рождеству, когда я раскинула карты таро перед тем, как ехать в отпуск. Я вытянула карту смерти. Отец запретил мне ехать, но я не послушалась. Через час после отъезда я угодила в снежный занос. Наверное, все дело в нервах, они меня подвели.

На миг в мозгу вспыхнула картина: машина скользит по заснеженному шоссе, врезается в сугроб, взлетает, переворачиваясь кверху брюхом, в воздух. Уильям пониже опустился в кресле, перекинул ноги через подлокотник.