Шаг в пустоту
Шрифт:
Чего он ждал? Неделями репетируя сцену возвращения, Уильям представлял себе нечто знаменательное, рубеж, который отделит «теперь», в больнице, от «затем». Что это будет, он так и не решил. Может быть, консьерж отшатнется в ужасе, увидев, как он исхудал, или на знакомой улице успеет вырасти новое здание. Или по крайней мере воздух станет иным, произойдет едва уловимая, но несомненная перемена, и он ощутит ее сразу, как только выйдет из такси. Не хотелось верить, что окружающий мир равнодушен к изменениям, происходящим в его теле…
Взяв Уильяма за руку, Сьюзен повела его к лифту.
В зеркальных стенах холла сотней огней отражался чересчур яркий свет ламп. Уильям поднес руку к лицу, защищая глаза.
— Добро пожаловать домой, — сказал консьерж, как говорил каждый вечер,
Сьюзен поставила чемодан на кафельный пол у самой двери, гостеприимным жестом обвела квартиру: деревянные поверхности блестели, ковры, похоже, выбивали и чистили вручную, со стеклянных дверец и зеркал стерли пыль и следы пальцев.
— Мы с Генри тут убрались немного, — поскромничала она. — Надеюсь, ты не против?
Уильям рассеянно кивнул, обводя взглядом свои вещи, один предмет за другим. После спартанской больничной обстановки жилище казалось чересчур загроможденным, мещанским. Зеркала, подсвечники, деревянные ящички, книги, растения, кубки, треножники, лампы — ни дюйма свободного пространства. Множество ковров, не только на полу, но и на стенах, некоторые так и лежат, свернутые, на столе. Мусор, — сказал он себе, вспоминая, как годами охотился за этими вещами по антикварным магазинам и блошиным рынкам, рылся в грудах старья, заглядывал в затянутые паутиной углы в поисках сокровищ, которые непременно должны были принадлежать ему.
Хлопнула дверца холодильника, чайник звякнул, ударившись о плиту. Сьюзен бодро мурлыкала на кухне песенку, будто у себя дома. Глянув на стенные часы над книжным шкафом, Уильям убедился, что прошло всего десять минут. Десять минут, а кажется — час. Он пробежался пальцами по клавишам пианино, подравнял книги на полке, подвинул стул. Бывало, разнервничавшись, Уильям целую ночь проводил за уборкой квартиры — ничто так не успокаивает, как эти монотонные движения: стирать пыль с дерева, влажной тряпкой мыть пол. Он переставлял мебель, разбирал бумаги, переносил из комнаты в комнату лампы, зеркала, картины, не жалея трудов, лишь бы доказать: это место полностью принадлежит ему. Порой он заходил еще дальше — подметал под кроватями и в кладовке, старой зубной щеткой до блеска оттирал линолеум под холодильником. И сейчас ему требовалось дело, чтобы раствориться в нем и забыть о себе, но Сьюзен и Генри навели порядок, ничего ему не оставив.
Уильям потащил чемодан в спальню, с опаской ступая по натертому паркету. Дверь в ванную оставалась открытой, он поймал на миг свое отражение в зеркале — исхудавшее, бледное лицо — и отвернулся, словно избегая встречи с малосимпатичным человеком.
Раскрыл чемодан и уселся на кровать. В вазах на буфете и рабочем столе благоухали свежие цветы. Растения на подоконнике набухли свежими почками. Книга, которую он читал перед больницей, лежала на тумбочке. Дверь в шкаф была приоткрыта, виднелись рукава рубашек и пиджаков, стопка свитеров лежала на верхней полке. Лучше бы телефон по-прежнему валялся на полу, где он его бросил, и те же пропитанные потом простыни, орущий телевизор, захватанные стаканы на буфете, одежда пестрой веревкой протянулась по полу от спальни до ванны — зримые следы лихорадки, истрепавшей его в последние дни перед больницей, пока он не решился, наконец, позвонить друзьям. Чистая квартира смотрелась чужой и странной, словно кто-то постарался уничтожить улики на месте преступления.
— Уильям! — донесся из столовой голос Сьюзен. — Будешь пить чай?
Она выставила на обеденный стол сервизные чашки и блюдца, даже салфетки продела в серебряные кольца. Уильям сел, Сьюзен подала еду в знакомой посуде. Поставила перед ним тарелку с пирожными. Он размешивал сахар, ложечка неприятно царапала фарфоровые стенки чашки.
— Итак… — начала Сьюзен.
— Итак! — подхватил он, поднося чашку к губам. Пар согревал щеки. Улыбка словно приклеилась к лицу Сьюзен. До чего противная, — подумал он и тут же одернул себя: — Нет, она милая. То ли он в эту минуту ненавидел Сьюзен, то ли готов был умолять ее переселиться
к нему и никогда никуда не уходить — точно так же он то безусловно верил в исцеление, то в следующее же мгновение отчаивался дожить до утра. Только одно оставалось неизменным: тоска по напрасно упущенной жизни, но это чувство он надежно запер в сердце. Лишь дай слабину, и Сьюзен попытается его утешить, а он уже отупел от сочувственных излияний друзей — разбитое сердце скорее залечится лестью, чем жалостным лепетом.В тишине был слышен каждый глоток, и ему почудилось, что Сьюзен даже причмокивает. Взгляд ее беспомощно метался по комнате, с предмета на предмет, то к двери, то к окну, то к пейзажу за окном. Уильям не собирался выручать ее. Наконец, Сьюзен сосредоточила взгляд на стене за его спиной.
— Красивое зеркало, — похвалила она, жестом предлагая ему обернуться, вся лучась фальшивым весельем. — Забыла, где ты его купил?
Уильям обернулся и посмотрел на длинный прямоугольник зеркала, поднимавшийся над хитроумным деревянным пьедесталом — точь-в-точь миниатюрные подмостки театра. Он прекрасно помнил день и час, когда сделал эту покупку: октябрь 1982 года, Чэтнем, штат Нью-Йорк. Он выехал на уикэнд в Вермонт вместе с тогдашним своим другом, Эдуардом, и по пути они заглянули на склад антикварной мебели. Уильям и нынче мог бы подробно описать одежду продавца и запах в подвале, где стояла старая рухлядь. Они уже повернулись уходить, и тут он увидел криво прибитое к стене зеркало, полускрытое вешалкой с какими-то рваными пальто.
Эдуард держал зеркало, стараясь не прижимать его к рубашке, а Уильям изучал его со всех сторон, вытер носовым платком толстый слой пыли и сзади на раме нашел фамилию мастера: «Говард Мур, 1848». Уильям выписал чек. От продавца он узнал, что зеркало много лет висело в столовой загородного дома. Рассказывая, продавец окунул кисточку в лак и умелой рукой закрасил царапину. Шел дождь, Уильям и Эдуард чересчур задержались в пути. Пока они добрались до Вермонта, заказанные ими номера разбронировали, и путешественникам пришлось ночевать в машине. Припарковались возле зеленной лавки — здесь, при свете ночного фонаря они чувствовали себя в безопасности — и устроились на ночь, подложив под голову свитера и укрывшись куртками.
Рассказать Сьюзен, как это было? Но, в общем-то, не такой уж знаменательный выдался день, его маленькие радости невозможно разделить с человеком, который там не присутствовал. Обычный день, как сотни и тысячи других, и только благодаря зеркалу он сохранился в его памяти особо, неприкосновенно. Впрочем, каждый предмет в квартире мог бы поведать свою историю. Над зеркалом висел фонарик из желтого бутылочного стекла — подарок Сьюзен к его тридцатилетию. Тот вечер они отпраздновали в ресторане у реки. Сьюзен изливала обиду на очередную измену, глаза ее опухли от выпивки и слез. Когда официант подал именинный торт, она отмахнулась от него, как от досадной помехи. Уильям принес коробку с фонарем домой и только тут распаковал ее.
Оглядываясь по сторонам, в книгах, в фотографиях, во всей мебели он узнавал осколки своей жизни. В глазах других людей эти вещи ничего не значили, но ему мерещилось, будто вместе они складываются в единую картину, словно каждый предмет — камешек мозаики.
Уильям встал, снял зеркало со стены.
— Возьми его себе, — предложил он, протягивая зеркало Сьюзен. Тяжелое, руки болят от напряжения.
— Нет, нет, я не об этом! — вспыхнула Сьюзен.
Там, где висело зеркало, краска на стене оказалась светлее и чище, сохранился точный отпечаток рамы.
— Мне хочется что-то подарить тебе за все твои хлопоты, — настаивал он, подметив смущенный, но алчный взгляд подруги. Уж конечно, ей хочется завладеть зеркалом. Он постарался изобразить на лице широкую улыбку, чтобы она приняла подарок и ушла, наконец.
— Уверен? — переспросила она, поднимаясь со стула и протягивая руки к подарку.
Как только ее пальцы коснулись резной рамы, Уильям пожалел о содеянном. Не стоило сейчас отдавать ей зеркало, еще рано, однако и назад его не возьмешь. Надо привыкать расставаться с вещами, — сказал он себе, а вслух повторил: