Шаг в пустоту
Шрифт:
Прибыв в Нью-Йорк, Уильям первым делом добавил к своей фамилии второе «д». Отныне и навеки он писался «Аддамс». И двадцать лет спустя он кипел от негодования, если продавец или регистратор в гостинице автоматически записывали его имя с одним «д», словно эти люди пытались привязать его к той жизни, частью которой он никогда не был, отказывался быть. Новым знакомцам Уильям лгал о себе, местом своего рождения называл города, где никогда не бывал, а порой — и чужие страны. Родителей он наделял заурядной конторской работой или вовсе избавлялся от них, оставляя себе только престарелую тетушку, на склоне лет усыновившую сироту.
Начало своей жизни Уильям отсчитывал с того момента, когда стопы его коснулись городского асфальта. Шум транспорта
Со времени его переселения в город минуло двадцать лет. Уильям понятия не имел, живы ли еще родители, и не справлялся о них. Он всего в жизни добился сам, хотя и не отрицал, что многими своими качествами обязан детству на ранчо: научился полагаться на себя, стал физически вынослив и крепок, умел обращаться с животными и возделывать землю, водил машину по самым опасным дорогам. Но самым сильным впечатлением оставался шок, который он испытывал всякий раз, когда отец потрошил свинью: не столько мертвое животное вызывало у мальчика ужас, сколько та легкость, с какой примитивный инструмент, кухонный нож, перерезал горло живому существу и лишал его жизни. Ощупывая собственную кожу, Уильям прикидывал, как быстро она сошла бы в горячей воде. Прислушиваясь к биению сердца, думал, как просто было бы его вырезать и бросить в бочку с потрохами.
Впервые выйдя из больницы после получения смертного приговора, Уильям остановился у ворот — всего в пяти кварталах от дома — и опустил чемодан на тротуар. Приметы вокруг не изменились, но ему померещилось, что он перенесся в незнакомый, опасный мир. Тут все состоят в заговоре, блюдут какую-то тайну, ему никто ничего не скажет. Уильям замахал рукой, спеша поймать такси, поскорее убраться отсюда. Машины проносились мимо одна за другой, чураясь его, словно у него на лбу проступил зеленый светящийся треугольник.
Началось с упорной лихорадки и постоянной, непонятной слабости, которую можно было приписать усталости, начинающейся простуде, перемене погоды, но сезоны сменяли друг друга, а в жизни Уильяма не менялось одно: ему было скверно. Порой становилось лучше, порой — хуже, но ни единого дня, когда он бы чувствовал себя вполне хорошо. Целый год Уильям не мог найти причину, определенный недуг с конкретно выраженными симптомами. Только повышенная температура и красная сыпь, что призрачной тенью скользила по телу, смещалась от подмышек к ногам, потом на ягодицы, потом на грудь, нигде не задерживаясь надолго, но и не желая уходить. Ныли суставы, легкие пронзала мгновенная, острая боль, внезапными спазмами сводило мышцы, неделю за неделей он страдал от кратких приступов тошноты, похожих, по его понятиям, на утреннее недомогание беременных.
Уильям ни с кем не делился своими тревогами, но порой, извиняясь за апатию и невнимание, говорил друзьям: «Кажется, гриппом заболеваю» — и с облегчением слышал в ответ, что никто нынче не может похвастаться хорошим здоровьем. Все его знакомые либо тоже подхватили какую-то незначительную инфекцию, либо страдали от давней усталости. Вероятно, и у них под одеждой расползалась такая же сыпь, такие же боли вспыхивали и гасли под покровом кожи. На вопрос «Как дела?» никто не отвечал: «Замечательно!» Поэтому даже в те дни, когда не хватало сил подняться с постели, Уильям не поддавался панике и находил всему объяснение: стресс, плохие сны, неподходящий режим. Он убеждал себя, что просто забыл, каким бывает «нормальное» самочувствие.
Ты уже немолод, твердил он себе (ему шло к сорока). Это приметы возраста. Но один симптом тревожил не на шутку, его-то уж никак нельзя было счесть «нормой»: каждое утро, измеряя температуру, Уильям видел на градуснике не менее 99.8, и это в лучшие дни. Чаще столбик ртути толчками поднимался до 101, 102, 103 градусов, а то и выше. Холодные обливания, таблетки, сок, дополнительные часы сна — ничего не помогало, лихорадка неотступно следовала за ним по пятам. Тело не могло вернуться к отметке «здоров».
Его бросало в озноб и жар, страх становился все острее, но Уильям откладывал визит к врачу. Напрасная трата денег, отговаривался он, хотя в прежние годы при малейшем недомогании спешил к доктору. В тот момент, когда воля сдавала и он уже собирался позвонить и записаться на прием, температура падала, лихорадка стихала, унималась тошнота и силы возвращались — достаточно, чтобы протянуть еще один день.
Каждый вечер в новостях передавали сообщения о заразных болезнях, отравленных морях и водосборниках, об инсектицидах в продуктах питания, о радиоактивной почве и кислотных дождях, о выхлопных газах, накрывших город. Такую цену мы платим за жизнь в современном мире, приговаривал Уильям, когда на пороге дома его сгибал пополам приступ кашля. Не убережешься.
Он всматривался в прохожих, отмечая знакомую бледность, сутулость, вялую походку; он постоянно заключал сам с собой пари, бился об заклад, ставил на карту: Если такси трижды подряд проедет на зеленый свет, я поправлюсь. Если завтра не будет дождя, я поправлюсь, — и так далее, и тому подобное. Удивительно, сколько пари ему удалось выиграть. Везения хватило бы на долгую жизнь. Но он по-прежнему чувствовал себя плохо.
С ранних лет, едва научившись читать, Уильям держал у кровати на столике книгу, где описывались симптомы всех известных науке болезней. Почувствовав какое-то недомогание, он тут же обращался к списку симптомов и сам себе ставил диагноз, всегда подозревая худшее: головная боль — злокачественная опухоль мозга; глаза устали — надвигается слепота, зрение помрачится навеки. Если при гриппе начиналось головокружение, Уильям был уверен, что болезнь повредила его нервную систему.
Любая болезнь была проклятием. Отправляясь к врачу, он замирал в ожидании роковой вести, внутренне молился об избавлении. Каждый раз врач рассеивал его страх, и Уильям испытывал небывалый подъем духа, словно отпущенный на волю узник. Блаженство длилось месяцами, но потом его настораживал какой-нибудь спазм, и тревога вновь поселялась в душе.
А ведь в детстве болеть так приятно, это можно назвать счастьем. День и ночь родители рядом, заботятся о сыне. Он радовался прикосновению ласковой ладони к влажному от пота лбу, всматривался в их силуэты в тусклом свете из коридора — склонившиеся друг к другу головы что-то шептали. Ему нравилось внимание врача: тот брал анализы, назначал лекарства, — нравилось, когда холодный металл стетоскопа скользил по груди — прикосновение столь же волнующее, как потом — прикосновение любовника. Нет, даже прикосновению любовника не заглушить то, давнее.
Осознав слабость и уязвимость своего тела, Уильям был потрясен так, как иные люди бывают потрясены и преображаются, узрев Христа. Как можно считать себя дееспособным, если невесть откуда нападает лихорадка, изнуряет тело, осаждает ум? А эти приливы дурноты, от которых он в бессилии валился на пол? Самый примитивный, быстро проходящий недуг разрушает любые наши планы. Уильям научился относиться к болезни с настороженностью и уважением, словно к опасному противнику. Он не утрачивал бдительности даже в те дни, когда тело двигалось легко, дыхание становилось глубоким и полным, энергии с избытком хватало на дюжину людей и ничья радость не могла сравниться с его физической радостью бытия, — даже тогда он не расслаблялся.