Шаг в пустоту
Шрифт:
На поверхности океана блестела и переливалась бледно-зеленая фосфоресцирующая пленка, в лунном свете она смахивала на радиоактивное излучение. Огни кораблей, стоявших на якоре далеко в проливе, невозможно было отличить от немногих освещенных окон по ту сторону дюн. Уильям испугался, что не сумеет добраться до суши, но тут большая волна подняла его на гребень и вынесла на берег. Он соскользнул с нее, рухнул, оцарапав кожу о песок.
Он лежал, задыхаясь, глядя на пузырьки воздуха, булькавшие в мокром песке, когда отступала волна. Песок будто дышал. Прижавшись лицом к земле, Уильям видел только то, что находилось прямо у него перед глазами. Ему удалось сфокусировать взгляд, сузить поле зрения, и все детали проступили так отчетливо, словно он смотрел в микроскоп. Каждой песчинке был
Светало. Уильям следил за скользящими движениями насекомых, за их прозрачными телами, которые так старательно избегали канавок и вмятин в песке — с близкого расстояния неровности почвы бросались в глаза. Распластавшись на песке, эти существа пережидали, пока над ними пророкочет очередная волна, а затем встряхивали ножками и двигались дальше и вновь прижимались к песку, заслышав приближение нового вала. Уильям лежал неподвижно, и десятки мелких тварей миновали его, то быстро пробегая по песку, то съеживаясь в ожидании волны, и вновь проворно скользя вперед, словно уже позабыли о том, что случилось мгновение назад. Легкие, изящные, ничего не помнящие, они промелькнули и скрылись из виду.
С тех пор как Уильям узнал о своей болезни, он все чаще возвращался мыслями к той ночи, когда, раскрыв глаза глубоко под водой, он почувствовал, как волны перекатываются над ним, как незримая сила увлекает его на дно, и та паника, та погибельная беспомощность уже не оставляли его и при свете дня, когда вокруг были люди и он обеими ногами прочно стоял на земле.
Пробегая через огороженный прямоугольник больничного двора, Сьюзен бросила окурок на траву. Дыхание участилось. Чтобы успокоиться, она дотронулась до пачки сигарет, спрятанной в кармане. В палате Уильяма курить было запрещено, однако Сьюзен всегда запасалась перед визитом сигаретами, иначе просто не выдержала бы. Если Уильям принимался за свое, она уходила в туалет и там украдкой затягивалась, удушая свое раздражение густыми клубами дыма.
Резким движением толкнув вращающуюся дверь и на ходу помахав охраннику, она устремилась к лифту. В кабине потянулась было нажать кнопку, но тут же отдернула руку. Перед встречей нужно собраться. Утром, когда Сьюзен позвонила больному, чтобы договориться, в котором часу приедет за ним, Уильям излил на нее весь накопившийся в нем страх и яд: его-де забросили, он умирает с голоду, стены палаты забрызганы кровью, и никто не думает убирать. Как обычно, Уильям грозился подать в суд, а Сьюзен должна была вести его дело против больничной администрации.
Как и все близкие знакомые Уильяма, Сьюзен боялась этих приступов ярости. Даже когда он был здоров, его ярость имела личный и угрожающий оттенок. Правительство ли в чем провинилось, поезд задержался или акции упали в цене, друзья несли ответственность и за действия президента, и за транспортную систему, и за колебания биржи. Иногда это бывал чистый и праведный гнев, но чаще к нему примешивался каприз, желание настоять на своем — и всем становилось неловко.
Сейчас у Сьюзен не было сил воевать с Уильямом. Вот почему она выбрала кнопку подвального этажа, где располагалось кафе. Купила в автомате кофе и устроилась за столом. Рядом сидели усталые медсестры с желтыми от никотина пальцами. Бирюзовая пепельница, одна на всех, была переполнена.
Из своего угла Сьюзен наблюдала за хирургами в зеленой униформе, секретарями, охранниками, санитарами, которые торопливо доедали свой обед. Родственники больных — чаще всего испуганно притулившиеся друг к другу парочки — сидели в молчании, нервно сжимая картонные стаканчики с кофе. Из громкоговорителя доносился звонкий, не лишенный мелодичности голос женщины, вызывавшей к пациентам врачей: «Доктор Зингер, доктор Линден, доктор Голдмен, доктор Перл, доктор Беллмен», — перечисляла она имена, словно проводя перекличку. Вдруг тем же равнодушным тоном она дважды повторила: «Доктор Блю, доктор Блю» и добавила: «Палата 314», вроде бы без нажима, но Сьюзен, много времени проводившая в больницах, знала, что «доктор Блю» — условное обозначение: пациент
находится в критическом состоянии. В то же мгновение женщина-врач отставила стаканчик и побежала к лифту. Из кармана халата свисал, раскачиваясь, стетоскоп.Сьюзен втянула в себя специфический медицинский запах, смешанный с ароматами кухни. Прикрыв глаза, она смаковала этот запах, голос из громкоговорителя, стук пластмассовых подносов, перешептывание соседей за столом, гудение ламп дневного света, позвякивание монет, брошенных в автомат с кофе — все звуки сливались воедино, погружая ее в транс. Было так хорошо, что она почти забыла про Уильяма и проблемы, поджидавшие четырнадцатью этажами выше.
Жизнь Сьюзен была неразрывно связана с больницей. В детстве у нее обнаружили редкую форму лейкемии, от которой большинство пациентов умирало. Дважды — так потом ей рассказывали — врачи объявляли ее безнадежной. Но после многих месяцев радио- и химиотерапии Сьюзен выздоровела, и, кроме лихорадочного бреда и бинтов на облученной коже, мало что запомнила из выпавших на ее долю испытаний.
В больнице она расцвела, черпая силы в хлопотах врачей и медсестер, в неусыпной любви родителей. Из смертельного недуга она вернулась к жизни более сильной, чем ее сверстники, более бесстрашной. Сьюзен не уставала благодарить судьбу. В ту пору смерть мало что значила — местечко в раю, о котором нашептывала мать, дежуря по ночам у ее постели. Смогла бы она и сейчас с таким же спокойствием отнестись к тяжелой болезни, если б она отравляла ее жизнь, как жизнь Уильяма? В детстве Сьюзен не вполне понимала, с чем предстоит расстаться. Хотелось бы надеяться, что вера хотя бы отчасти смирит страх, когда пробьет час. Но свою веру Сьюзен прятала от всех, и в первую очередь от Уильяма, который считал еженедельные посещения церкви бабьей дурью, вроде беготни по магазинам или сексуального выверта.
Удивительное дело — они с Уильямом дружат уже двадцать лет. Они оказались соседями, когда Уильям нашел себе первое пристанище в большом городе — изголодавшийся беглец, совсем один на белом свете. Сьюзен тоже была тогда молода — только что закончила колледж, — но она окружила мальчика материнской заботой. Поддерживала его, пока он учился и начинал самостоятельную карьеру, провела через многочисленные любовные связи, пока Уильям не взял, наконец, свою жизнь в собственные руки.
Тогда это казалось пустяками, дни легко и незаметно складывались в годы. Лишь сравнительно недавно Сьюзен осознала, что с Уильямом она знакома дольше и ближе, чем с любым из своих друзей. У них бывали периоды отчуждения, длившиеся порой месяцами. Причину этих временных разрывов Сьюзен видела в излишней близости. Она так давно и так хорошо знала Уильяма, что от нее, и только от нее, он ничего не мог утаить.
Ни до их знакомства, ни позже Сьюзен не встречала человека, настолько одержимого жаждой успеха. Эта напряженная решимость не оставляла юношу даже в часы отдыха, которые тоже казались частью общего плана. Он явился покорять город с сумкой, набитой кое-какой одеждой, и с бабушкиным обручальным кольцом, украденным в ночь перед бегством. Мать хранила реликвию в комоде, в старом носке. За кольцо он выручил достаточно денег, чтобы снять квартиру, и на второй день в городе уже устроился продавцом в зеленную лавку.
Уильям подал документы в несколько колледжей, и все предложили ему стипендию. Он учился изо всех сил, до такой степени компенсируя усердием недостаток способностей, что многие принимали его за гения. Спал не больше четырех часов в сутки. Хотя с годами он собрал неплохую библиотеку, в руках у него Сьюзен видела только журналы, газеты и детективы в мягкой обложке — он прятал их в ящике стола.
В колледже Уильям выбрал наиболее перспективные курсы: экономику, бухгалтерский учет, финансы, налогообложение. Годами он работал на трех работах, жил на меньшее из трех жалований, остальные доходы копил. Закончив колледж, устроился в брокерскую фирму и просидел там пятнадцать лет. Он овладел тайнами биржи, как другие люди овладевают иностранным языком. Весь опыт, который Уильям приобрел, распоряжаясь чужими деньгами, он применил, когда настала пора вкладывать собственные сбережения. К тридцати годам Уильям жил на дивиденды.