Шаг в пустоту
Шрифт:
Зато теперь, когда Уильям едва стоял на ногах, он не желал сдаваться. Нужно готовить себя к последней, главной, болезни, полагал он. Он был болен, но тащился на работу, выполнял свои обязанности, встречался с друзьями, чтобы знать, как вести себя, когда наступит урочный час. Делая все это, он повторял себе: Вот так оно будет, вот так будет, — чтобы привыкнуть, чтобы потом не было никаких сюрпризов.
И все же смертный приговор застиг его врасплох. Когда дежурный врач сообщала результаты обследования, диагноз она произнесла так поспешно, что слова скользнули мимо сознания. Я? Я? Кто?! Уильям напряженно пытался сообразить. Окинул взглядом тапочки у кровати, вазу с цветами, окно, пейзаж за окном, желая сосредоточиться на чем-либо знакомом. Потом снова тупо уставился на врача, у нее из-под слоя розовой помады, нарушившей, обезобразившей контуры
Врач вышла. Накатил приступ паники — Уильям и не думал, что испытает подобный ужас. Попытался стряхнуть с себя страх, словно наваждение. Обзвонил друзей, притворяясь, будто ничего не произошло, в надежде, что обыденные события чужой жизни отгородят его от случившегося, возвратят в тот магический круг жизни, из которого он изгнан навеки. Однако, слушая голоса в трубке, Уильям думал об одном: Это не со мной, это не со мной, — пока ему не почудилось, что он уже умирает — от безнадежности.
Он устроился на ночь, по многолетней привычке прижав к животу подушку, свернувшись вокруг нее в позе эмбриона. Едва закрыв глаза, Уильям сорвался в свободное падение и все теснее прижимал к себе подушку, тщетно цепляясь за свистевший мимо воздух.
Ничто не препятствовало падению, ничто не держало его.
В юности, отдаваясь на милость недуга, Уильям много размышлял о смерти, но, как бы скверно ему ни приходилось, не мог вообразить конец. Он бывал опасно болен, дважды чуть не погиб от несчастного случая. Однажды на скользком после дождя шоссе впереди возник мчавшийся лоб в лоб автомобиль. В другой раз, нырнув, на глубине ста футов Уильям внезапно почувствовал, что в легких иссяк воздух. В обоих случаях время останавливалось, реальность исчезала, вопль ужаса сотрясал тело и заглушал все вокруг. Он успевал подумать: Не могу поверить, это не со мной, — твердил эти слова про себя, как заклинание. Но прежний опыт не прибавлял осмысленности нынешнему и не защищал от него.
Пока было можно, Уильям притворялся, что ничего не произошло, догадываясь: впереди много, слишком много времени, когда от реальности негде будет укрыться. Он ходил к врачу, сдавал анализы, скрывая эти визиты, словно внебрачную связь. Он еще не знал, какие изменения повлечет за собой болезнь, хоть и понимал, что предыдущие события по сравнению с ней — пустяки: встречный автомобиль остановился, он выплыл на поверхность, и жизнь-после продолжалась в точности как жизнь-до. Теперь же, прикидывая, как в один прекрасный день поведает друзьям о своем недуге, Уильям мысленно говорил им: Представьте себе, что вы очутились на глубине и воздух кончился, или вы несетесь по шоссе и вдруг видите встречные огни. А теперь представьте, что этот момент длится вечно, вообразите, что вы обречены провести вечность в судороге страха.
Но когда день пришел, у него уже не было сил пускаться в объяснения. Ему требовалась помощь, и только. Однажды утром Уильям проснулся и обнаружил, что легкие сдавила такая тяжесть, будто слон сел на грудь.
— Я умираю, — сообщал он всем и каждому, кому позвонил. Даже в его ушах эти слова звучали нереально, однако Уильям признал: он стоит на краю.
Генри бежал к дверям больницы, размахивая на ходу кейсом и сумкой, в которой лежала почта Уильяма, перемена белья, утренние выпуски трех городских газет и кекс, купленный на углу в любимой булочной Уильяма. Больничные башни отбрасывали густую прохладную тень; выйдя из тени, Генри попал в лабиринт кафельных стен. Вокруг приглушенный гул голосов, торопливые шаги, поскрипывают резиновые подошвы, от резкого, острого запаха к горлу подступает тошнота. Генри ускорил шаг. Всего полчаса, потом нужно спешить в колледж.
Каждое утро перед занятиями, каждый вечер, когда больница уже закрывалась для посетителей, Генри дежурил в палате Уильяма. Так давно длилась эта служба, что он привык определять время суток по расписанию медсестер: даже вернувшись к себе домой, в нескольких милях от больницы, он видел, как они меряют Уильяму температуру, ставят капельницу, считают пульс, и пытался не думать о том, что станется с ним теперь — ведь Уильям умирает.
Когда Уильяма положили в больницу, ему было настолько плохо, что о себе Генри забыл. Откуда-то взялись силы, чтобы принимать тысячи нелегких решений: как устроить Уильяма, как ухаживать за ним. Теперь кризис миновал, однако начала сказываться усталость. Завтра Уильяма выпишут, но как бы ни хотелось
верить, что друг поправляется, Генри понимал: улучшение продлится недолго. Это его тревожило — чем дольше Уильям проживет, тем больше времени проведет в больнице. Краткосрочную ремиссию Генри предполагал использовать, чтобы отлучиться ненадолго. Он договорился, что домой Уильяма отвезет их общий друг, Сьюзен. Он даже квартиру прибрал и набил холодильник едой. Но выслушав его отчет по телефону, Уильям брякнул трубку на рычаг.Уильям превосходил Генри ростом на полфута, весил на пятьдесят фунтов больше, а еще больше его превосходство проявлялось в характере. Генри он казался великаном. Голос Уильяма громыхал, возвышаясь до крика, независимо от того, гневался он или хотел приласкать. Пол дрожал, когда Уильям входил в комнату или покидал ее. Даже мебель в квартире этого человека была ему подстать: темные деревянные шкафы высились до потолка, вздувались подушки кресел, невероятных размеров ковры покрывали весь пол, в кровати места хватило бы на троих — простыни приходилось шить на заказ. Но хотя Генри, заслышав голос Уильяма, непроизвольно вздрагивал и пригибался, словно избегая удара, он твердо верил, что никто в мире не будет так ему предан, не станет бороться за него столь же яростно, как за самого себя.
Об этом Генри тщетно напоминал себе, выходя из лифта и пытаясь удержать на губах улыбку. Если войти с веселым лицом, бог даст, и настроение Уильяма улучшится. Не тут-то было: Генри поставил сумку на пол и наклонился поцеловать друга, а тот уставился на него каменным взглядом. Уильям сидел на стуле возле окна, дожидаясь, пока санитарка перестелит простыни. Смотрел в сторону, словно его единственный друг — батарея под окном.
Все равно уеду, — поклялся самому себе Генри, расставляя цветы в вазе у окна. Развернул кекс, выложил его перед носом Уильяма. Потянулся было помочь санитарке, но вовремя остановился. Она умело подвернула углы, туго натянутая простыня казалась прозрачной. Санитарка помогла Уильяму подняться на ноги, уложила его на кровать, и Генри почудилось, что его друг распростерся на льду.
Сидя в палате, Генри мечтал, чтобы поток медицинского персонала не иссякал, чтобы одна медсестра за другой, санитарка за санитаркой кивали ему, пока он торчит здесь, прикованный к постели Уильяма. Больше всего он боялся остаться с Уильямом наедине: вдруг тому станет плохо. Всякий раз, когда медсестры уходили, а Уильям как-то странно затихал, казалось, что больной уже не дышит, и порой он, Генри, щипал друга за руку, пока его глаза не открывались нехотя, словно у куклы.
Они провели вместе в больничной палате столько часов, что порой им и говорить было не о чем. В тишине Генри мог на досуге обдумать, как на него свалилось это бремя — ухаживать за Уильямом. Это произошло отчасти по умолчанию, отчасти в силу договора, какой заключают между собой одинокие люди, не имеющие родителей и супругов, близких, к кому можно обратиться в час нужды. Но это никак не объясняло, почему жизнь Уильяма до такой степени переплелась с жизнью Генри. Даже для самого Генри дружба с Уильямом оставалась не вполне понятной. Люди, мало их знавшие, принимали эту пару за любовников, но на самом деле отношения Уильяма и Генри всегда были чем-то большим и чем-то меньшим, нежели любовный союз.
Познакомились они случайно.
В тот вечер Генри чуть было не остался дома, но все-таки собрался на прогулку уже за полночь, не находя себе места: тогдашний партнер так и не позвонил. Через пару минут после того, как Генри вошел в «свой» бар, кто-то представил его Уильяму. Генри и раньше обращал внимание на этого человека. Уильям всегда держался особняком, на лице — замкнутое, почти угрожающее выражение волка-одиночки, так что Генри не на шутку удивила его неожиданная приветливость. Они вместе вышли на свежий воздух порадоваться первому теплому вечеру ранней весны. Пили пиво, облокотившись на капот машины, прислушивались к кошачьим воплям, доносившимся из-за решеток женской тюрьмы в дальнем конце улицы, к грубоватым голосам прохожих.
Никогда прежде Генри не удавалось так непринужденно разговориться с незнакомцем. Лишь позже он сообразил, что сам-то с готовностью выложил о себе все, а Уильям почти ничего не сообщил в ответ. Сказал только: мол, работает брокером на бирже и живет поблизости от бара; все подробности его прошлой жизни Генри впоследствии черпал из сплетен общих друзей, преимущественно — у Сьюзен. Но в ту ночь Генри не мог остановиться, рассказывал и рассказывал, стараясь не вспоминать (а дело шло к четырем часам утра), что с утра ему отправляться в университет на другой конец города. Денег на такси у него не было. В такой поздний час ехать на метро опасно, но он все равно продолжал болтать, пока из бара не вышел последний посетитель и на закрытую дверь не опустилась металлическая решетка.