Чтение онлайн

Чем большего удавалось достичь, чем увереннее в себе становился Уильям, тем больше усиливалась его замкнутость. В восемнадцать он выглядел старше своих лет из-за высокого роста, громкого голоса, сдержанности, скрывавшей юношескую ранимость. Но, начав делать карьеру, Уильям перестал стареть. До болезни ему можно было дать лет на десять меньше: кожа оставалась гладкой, блестящей, ни морщинки на лице. А у Сьюзен уже набухали мешки под глазами. Волосы Уильяма отливали золотом даже летом, как будто он много времени проводил на солнце. Красил он их, что ли?

Он обзавелся множеством друзей, но различные его знакомые оставались в своих изолированных мирах, не пересекаясь друг с другом. Раз в году он созывал бывших любовников, товарищей

Куда они все теперь подевались? В первую неделю, после того как Уильям попал в больницу, ей встречались мужчины в деловых костюмах или кожаных куртках — они входили к Уильяму или выходили из палаты, но теперь стало окончательно ясно, что вся тяжесть ответственности ляжет на ее плечи и на плечи Генри. Уильям то ли намеренно отваживал всех остальных, то ли его друзья, даже самые близкие, не знали, какого тона придерживаться с больным, который, пока был здоров, всегда соблюдал дистанцию в отношениях.

Но именно его холодность и отстраненность покоряли сердца. Поразительное сочетание искренней заботы, душевного тепла, замкнутости, независимого духа, которым так восхищалась Сьюзен, — и эмоциональной скудости. Сьюзен легко терялась в обществе и в глубине души ее раздражал талант Уильяма мгновенно пленять новых знакомых. Его сдержанность лишь провоцировала желание познакомиться поближе. Между собой друзья сплетничали о том, как в восемнадцать лет Уильям оставил родительский дом и с тех пор ни разу даже не разговаривал с отцом или матерью. В первую же неделю после встречи со Сьюзен он рассказал ей об основных вехах своего бегства, но затем окружил себя аурой таинственности. Кажется, Уильям полагал, что о его прошлом друзья будут сообщать друг другу шепотом, словно о страшной трагедии, о которой нельзя говорить вслух. Он позволял слухам распространяться и не пресекал выдумки тех, кто уверял, что лишь с ними Уильям поделился подробностями. Сьюзен знала, что он не способен на подобную откровенность.

С того дня, как Уильям заявил, что нашел себе Дом, что-то в нем изменилось. К концу недели ему не терпелось вырваться из города, хотя раньше он никуда не хотел уезжать. Теперь он чаще урывал денек от работы. Карьера, которую он исступленно строил многие годы, мешала ему, разлучала с домом, где ему хотелось жить.

В первый год Сьюзен проводила на берегу почти все выходные, участвовала в ремонте. Уильяму новое расписание их жизни пришлось как нельзя более по вкусу. Он заставлял ее покидать город в пятницу днем, все раньше и раньше, а по воскресеньям настолько затягивал отъезд, что в город Сьюзен возвращалась за полночь, измотанная, не в силах наутро встречаться с клиентами в риэлтерской конторе. Ей надоело тратить время на отделку дома, который принадлежал не ей. Хотя Уильям щедро выделил апартаменты на третьем этаже — «комнаты Сьюзен» — и провел отдельный телефон, дом все равно стоял между ними, как любовник между супругами. Раньше Сьюзен охотно проводила с Уильямом выходные в городе. Почти каждую субботу они встречались за ланчем, по воскресеньям — за ранним ужином, но имелись у нее и другие причины любить город: ее семья жила здесь уже восемьдесят лет. В конце концов, она могла бы и сама купить загородный дом, если б хотела бежать из Нью-Йорка.

Сьюзен искала отговорки — деловые поездки, важные встречи, простуду или грипп, — лишь бы не выезжать по выходным вместе с Уильямом. Ее быстро заменили мужчины, с большей готовностью откликавшиеся на его призыв. Генри оказался последним, наиболее преданным и наиболее приятным ей из всего «племени», вождем которого стал Уильям. Иной раз Сьюзен сожалела о первоначальной, ничем не омраченной близости, но сама не могла бы сказать, томится ли она по Уильяму или по тем несбыточным обещаниям, которые присущи юности. В сорок лет ее жизнь словно

Из задуманного ничего не осуществилось. Два года назад она потеряла родителей: отец умер от инфаркта, девять месяцев спустя мирно скончалась во сне мать. Братьев и сестер у нее не было. Пока Сьюзен пыталась примириться со смертью родителей, Уильям всячески поддерживал ее. Он проявил такое участие, так хорошо понимал, что значит лишиться родителей — в голове не укладывалось, как он мог отказаться от собственной семьи. Сьюзен снова привыкла цепляться за Уильяма, постоянно ощущать его присутствие, строить вокруг него свой день. И тут выяснилось, что Уильям болен.

Воткнув окурок в пепельницу, Сьюзен решительно встала. В лифте она почувствовала, как подступают к глазам слезы раскаяния и напрасного сожаления. Она недостаточно любила Уильяма, недостаточно ценила их отношения. За то немногое время, что у них осталось, поклялась Сьюзен себе, она отплатит Уильяму сторицей, поможет бороться с болезнью, поддержит его, поможет во всем, как много лет тому назад помогла прижиться в городе. Кроме отца, Уильям был единственным мужчиной, к которому она питала нежность. Порой Сьюзен стыдилась этого.

— Опоздала! — проворчал Уильям, завидев ее. Он сидел на стуле у окна в той самой одежде, в которой месяц тому назад уходил в больницу: вылинявшие голубые джинсы, черный свитер, к правому плечу мотоциклетной куртки приклеена красноглазая саламандра. Теперь этот наряд выглядел так, словно Уильям позаимствовал его у человека покрупнее.

— Торопишься на встречу? — хладнокровно парировала Сьюзен. Вынув сигарету из пачки, она постукивала фильтром о ладонь. Достала спички, но вовремя остановилась, заткнула сигарету за ухо.

— Домой! — яростно проговорил он, но голос дрогнул, сорвался на лепет.

— Поехали, — ответила Сьюзен и заставила себя стоять смирно, вонзив каблуки в пол, чтобы не броситься к Уильяму, помочь ему встать. Он выглядел таким хрупким, хотелось подхватить его на руки и унести.

Обеими руками Уильям решительно оттолкнулся от сиденья. Приподнялся, сгибаясь пополам, нагнулся за чемоданом, потерял равновесие и рухнул ничком, распростершись на полу.

— Черт! — пробормотал он, уставившись на плитки пола. Дыхание сбилось.

— Уильям, я здесь, — нежно окликнула его Сьюзен, помогая подняться, удерживая на ногах. Провела рукой по спине больного, словно разглаживая складки на тонкой ткани.

Он издал неприятный горловой звук, будто отхаркиваясь с отвращением, но ее руку не оттолкнул. Сьюзен вывела Уильяма в коридор, они прошли мимо дежурной медсестры, спустились на лифте в вестибюль. Там она выпустила его пальцы, позволив ему самому пройти через вращающуюся дверь, и посмотрела ему вслед: он остановился, щурясь от солнечного света. Всей душой она желала, чтобы он сумел удержаться на ногах, с прямой спиной. Затаила дыхание, когда он бесстрашно вошел в поток транспорта, резко махнул рукой, словно не такси пытался остановить, а все уличное движение.

Такси свернуло к дому. Уильям изо всех сил вцепился в ручку двери, костяшки пальцев побелели. Сьюзен притворилась, будто не замечает его состояния. Глаза Уильяма раскрывались все шире и шире, вбирая кинотеатр на углу, маленький рынок, где он покупал продукты, химчистку, почту.

— Люблю город в эту пору, — произнесла Сьюзен, пытаясь отвлечь Уильяма праздной болтовней. — Прошлым летом была ужасная жара, но сейчас снова хорошо, словно город оживает.

— Может, мы оба небезнадежны, — откликнулся Уильям. Такси остановилось перед его домом. Он ждал на тротуаре, пока Сьюзен расплачивалась и вытаскивала его чемодан. Сквозь стеклянную дверь Уильям разглядел в холле своего любимого консьержа — тот сидел за стойкой с газетой в руках. Соседка, выгуливавшая собаку, помахала ему, проходя мимо. Безногий инвалид, много лет назад поселившийся в переулке на углу, проехал в коляске, на ходу прихлебывая пиво.