Чтение онлайн

В какой момент Генри выбрал себе роль приживалы при Уильяме? Может быть, не осознанно выбрал, но естественно, как притягиваются друг к другу два магнита? Уильям присвоил себе его жизнь, но много ли хорошего было в прежней жизни? Или он что-то забыл? Вечера, когда он взволнованно мерил шагами комнату, надеясь, что телефон все-таки зазвонит; вечера, когда засиживался в школе, возясь с отнюдь не срочными делами; вечера, когда он места себе не находил от беспокойства.

Повернув голову на подушке, Уильям посмотрел Генри прямо в глаза тем взглядом, который напомнил ему глупую детскую игру: двое мальчиков бежали друг другу навстречу по узкой дорожке — кто первый свернет,

тот и проиграл. Обычно первым сдавался Генри, но один раз он продолжал бежать, не желая уступить, и с такой силой врезался головой в противника, что три дня пролежал в больнице. Друзья превозносили его отвагу, но Генри так и не решил, считать ли это победой.

Приступ кашля согнул Уильяма пополам. Руки судорожно взметнулись к лицу, с губ во все стороны летели густые белые нити слюны, падали на простыни. Но даже сейчас, когда его тело конвульсивно вздрагивало, беспощадный взгляд удерживал Генри на месте. Что толку бунтовать? Генри представил себе, как мучительно тянутся дни, складываясь в месяцы, как он пытается жить своей жизнью, не тревожась больше за Уильяма. Рано или поздно — завтра, через неделю, через два месяца — он все равно позвонит ему, позвонит первым. Генри сморгнул, признавая поражение, вынул из глаза «соринку».

— Ну же, Уильям, — повторил он, пытаясь хотя бы натянуть поводок. — Что надо сделать?

Уильям выключил телевизор и откинулся на постели. Это движение губ — неужели издевательская усмешка? Генри поднялся, демонстрируя готовность сейчас же сбегать, добыть Уильяму все, чего тот пожелает. До школы можно добраться на такси, уделить побольше времени другу.

— Расскажи что-нибудь, чего я не знаю, — попросил Уильям. Голос слегка приглушен подушкой.

Генри снова опустился на стул.

— Дай-ка сообразить, — возбужденно проговорил он, ломая голову в поисках информации, которая пришлась бы Уильяму по душе. Требовалось что-то простое и занятное. — Скорость света составляет 189 282,5 мили в секунду, — сообщил он наконец.

— Так много? — расхохотался Уильям. — Как последние-то полмили замеряли?

— Это еще пустяки, — разошелся Генри. — А ты знаешь, что ближайшая к нам галактика так далеко, что ее свет доходит до нас с опозданием в два миллиона лет? Две целых две десятых миллиона, если быть точным. Ты только подумай: мы видим лучи, которые отправились к нам задолго до того, как на Земле появился первый человек. Мне это нравится!

Уильям продолжал хохотать. Обнаружив кекс, он откусил кусочек, потом развернул газету и повернулся набок, лицом к стене. В разрезе ночной рубашке виднелась спина, сплошь усеянная брызгами клубнично-красных пятен, круглых, точно монетки. Еще вчера этой сыпи не было.

Генри придвинулся к кровати, подавляя желание протянуть руку, провести пальцем по созвездию сыпи. Чтобы удержаться, погладил гладкую крышку кейса.

— Хочешь еще послушать о сверхновых, белых карликах и смерти звезд? У меня все в голове.

— Не сейчас, — отказался Уильям. — Чересчур агрессивно.

— Значит, вечером?

— Если ты не занят.

— Разумеется, не занят, — откликнулся Генри, наклоняясь поцеловать больного на прощание. На коже Уильяма виднелись глубокие морщины, рытвины, вблизи она походила на бледный шифер. Даже светлая щетина на подбородке изменилась — пожелтела, завилась жесткими колечками, как высохший мох.

— Может, не стоит мне пока уезжать, — подумал Генри вслух. Он мог бы подождать, пока Уильям вернется домой. Пройдет по крайней мере несколько недель, прежде чем ему придется возвращаться в больницу. Еще удастся урвать время для себя.

Уильям поднял

голову, крошки кекса прилипли к губам. Дыхание отдавало чем-то несвежим, похожим на запах сыра.

— Может, скоро мы выберемся вместе. Съездим на берег, посмотрим, как там наш дом. Забудем все это, — добавил он, взмахом руки охватывая столик у кровати, картонные стаканчики, пластмассовый кувшин. — Снова будем пить из бокалов.

— Не знаю, смогу ли, — упавшим голосом отозвался Генри, глядя на пустые пакеты, оставшиеся на полу после внутривенных вливаний, запечатанную пластмассовую коробку, куда собирали зараженный кал, монитор сердечного ритма, раскинувший на стене свои щупальца с электродами. Никогда им не забыть больничную палату и всего, что с ней связано.

— Отлично! — рявкнул Уильям, резким движением припечатав газету к столу так, что картонные стаканчики взлетели в воздух и с глухим стуком приземлились на линолеумный пол. — Уезжай один. Прямо сейчас!

— Нет-нет, — воскликнул Генри, хватая стиснутую в кулак руку друга, прижимая ее к груди. — Я вовсе не это хотел сказать. Конечно, я поеду с тобой, туда, к океану. Это же твой дом.

— Ненадолго мой, — посулил Уильям, высвобождая руку и пряча ее под простыню. — Веди себя хорошо.

Я проигрываю битву, — тревожно размышлял Уильям, глядя вслед удиравшему из палаты Генри. Он знал, что рискует извести Генри и непоправимо испортить отношения, однако остановиться не мог. По утрам он составлял очередной список поручений, срочных, чтобы Генри вынужден был вернуться к вечеру. Требовал компакт-диски, редкие сорта сыра — нужно же набирать вес, — журналы, которые продавались только в университетской лавке на другом конце города. Порой Уильям принимался вслух строить планы, чем займется после выхода из больницы. Весьма позитивные планы, чтобы добиться от Генри сочувствия: он-де будет выращивать тюльпаны у себя в саду, запишется на вечерние курсы французского языка для профессионалов, отправится в кругосветное путешествие. Однако все чаще в минуты отчаяния, видя, что Генри ускользает от него, Уильям намекал насчет дома.

Дом на берегу океана Уильям приобрел десять лет тому назад. Впервые попав в город, он не имел намерения покидать его даже на выходные. Всматривался в топографию каждой улицы, читал все местные мемуары, которые удавалось разыскать, пока каждый квартал не превратился в особую, хорошо изученную страну. Со временем одержимость Нью-Йорком поостыла, наступила новая фаза влюбленности. Теперь он охотно выбирался за пределы города, особенно летом, убегая с раскаленных, дышащих угрозой улиц. Он разъезжал по шоссе и проселочным дорогам вдоль побережья, взад-вперед, пока не добрался до края земли: две высокие, крутые скалы отмечали океанский пролив.

И возникла мечта: обзавестись домом на этом берегу, в шестидесяти милях от городской квартиры, и все же не так далеко, чтобы вернулось столь ненавистное ощущение изолированности, уже пережитое на отцовском ранчо. Годами он копил деньги, собрал нужную сумму и купил большой заброшенный дом на краю маленькой деревушки, у конечной станции железной дороги. Задние окна выходили на улицу, только и видно, что крыши да припаркованные автомобили, но пейзаж перед домом — широкая лужайка, толстые стволы деревьев — создавал полную иллюзию уединенности. С третьего этажа поверх крон деревьев открывался вид на океан; белый гребень каждой волны можно было отличить от следующего и предыдущего, но их заглушенный расстоянием в четверть мили рокот лишь ночью, сквозь сон, тихим шепотом проникал в окна.