Шаг в пустоту
Шрифт:
Сколько ни мойся, от него пахнет тухлятиной. Изо рта, из всех пор и отверстий тел, из свежих ранок и послеоперационных шрамов — отовсюду воняет. Он не может отмыться.
Во рту, как цветы в оранжерее, растут грибки. Язык, гортань, десны, пищевод — все покрыто слоями грязно-белого «мха». Он с трудом втягивает в себя воздух, дышит с присвистом. С помощью фонарика и маленького зеркальца он изучает эту мрачную картину и чувствует себя совершенно беспомощным. Даже одним глазом видно, что рот похож на заваленную снегом пещеру.
Зубы болтаются, как палки, воткнутые в тающий снег. Достаточно притронуться к десне, и она начинает кровоточить; под кожей расползаются
Но внешние проявления болезни — пустяки по сравнению с тем кошмаром, который таится внутри. Рентгеновские лучи не высвечивают полностью царящую в глубине разруху, но он-то чувствует, как вены, артерии, клапаны сердца рушатся, словно размытые дождями дамбы. Если сейчас произвести вскрытие, думает он, обнаружится, что все органы обмякли, потеряли изначальный вид и структуру. Он ворочается в постели, и внутренности переворачиваются со шлепком, распирая кое-где кожу. Он превратился в мешок с отходами.
Тело умирает очень долго, а разум тем временем становится все активнее — от страха. Он обучился неведомому прежде языку, на котором можно передать все, что его ожидает. По ночам он повторяет, заучивая новые термины:
Синюшность
Ригор мортис
Разложение
Он читал, что после смерти в первую очередь начнет гнить кишечник, наполнится газами, которые разъедают плотные части тела. Кровь и другие жидкости, все внутренние моря, сбраживаются и превращаются в алкоголь. Словно колдовство: уровень алкоголя в крови все повышается и повышается, а в итоге от него останется только пьяный труп. И тогда кожа, ныне — главный источник страдания, станет тоньше, начнет отставать от тела, пока жир не забулькает под ней, словно в свинине, которую обжаривают на вертеле. Мясо стает с костей, слой за слоем, исчезнут глаза, мозг, сердце, легкие, уцелеют только зубы, ногти и пряди волос, прилипшие к ороговевшему скальпу. Для неспециалиста не будет никакой разницы между этими останками и остовом животного — сложенная из палочек фигура, осыпающийся костяк.
Его терзает подозрение, — а если смерть еще ужаснее, чем представлялось, а если разум ждет посмертная жизнь, то есть — ад. Если все надежды спастись, избавиться — ложь? Сознание остается в этой клетке — ослепшее, оглохшее — и переживает каждый миг разложения тела. Он боится, что почувствует скальпель патологоанатома, жжение бальзамирующих растворов, пламя крематория. Больше всего он страшится очнуться в темноте, мертвым, но все еще «здесь» — в шести футах под землей, погребенным навеки. Тогда ему откроется ужасная истина, скрытая от живых: смерть — смирительная рубашка, повязка на глазах, деревянный ящик без отверстий для воздуха.
Чтобы выглянуть в окно, Уильяму нужно подняться с кровати. Шторы закрывают обзор, видно только узкую полосу, черную или синюю в зависимости от времени суток. Генри повесил над ночником фотографию Дома — незачем больному все время смотреть на голые цементные стены палаты. На противоположной стене он прикрепил разноцветную карту Солнечной системы, которую принес из школы: многочисленные луны вращаются вокруг Юпитера; зеленоватый шар Сатурна окружен кольцами, и так далее, вплоть до Плутона на самом краю, полускрытого от глаз россыпью звезд.
Генри хотел как лучше, но эти картинки лишь напоминают Уильяму о том, что его мир теперь сводится к палате. В больнице много этажей, но для Уильяма это не имеет никакого значения: в лучшем случае он отваживается пройти мимо поста медсестер до конца коридора и обратно. Этот путь теперь так же знаком и привычен, как некогда — путь от квартиры до бара на берегу реки.
Хотя Сьюзен и Генри исправно
снабжают его новостями, основной связью с миром стал телевизор. Заняться ему нечем — разве что дожидаться обхода врачей, и если не смотреть телевизор, остается только копаться в себе. Из всех перемен, вызванных болезнью, более всего Уильям сожалел о необходимости бросить работу. Раньше он вкалывал по двенадцать, порой по шестнадцать часов в день. Каждая новая идея и каждый завершенный проект доставляли ему такое удовлетворение, какого он не мог добиться в других областях жизни.По телевизору он всегда смотрел только новости, все прочее считал пустой тратой драгоценного времени. А нынче, на досуге, часами смотрит телешоу. Когда победитель очередной игры получает приз или деньги, Уильям чуть не плачет вместе с ним. Впервые в жизни он следит за спортивными состязаниями, у него появились любимые команды. Он разобрался в сюжетах мыльных опер, и эти ежедневные драмы — предательства, внезапные смерти, супружеские измены — захватывают с не меньшей силой, чем в свое время — страсти и переживания друзей.
Поздно ночью злые демоны тревожат его сон, и он хватается за пульт, как за волшебную палочку, разгоняющую страхи. Звук работающего телевизора — словно голос заботливого друга. С наступлением темноты приятнее смотреть передачи в прямом эфире, а не заранее отснятые или из запасников: электрический ток словно переносит из телестудии к нему в «ящик» живых людей. Иной раз после полуночи он забредает на религиозный канал с неким евангелическим проповедником. У этого проповедника в общем приятная, не слишком бросающаяся в глаза внешность, только с лица не сходит маниакальный оскал, даже когда он погружается в молитву. Сперва Уильям смотрел это шоу, потому что его забавлял энтузиазм священника, но потом его покорила аудитория: эти плохо одетые, немолодые люди казались бы заурядными, если б не их пылкая вера.
Пока Уильям не заболел, он бы скорее признал существование инопланетян, нежели Бога. Когда будущее сделалось более чем туманным, в нем впервые зашевелилась надежда на иную жизнь за пределами земного существования. Страх ли так переменил его мысли? Или острая тоска безнадежности смягчила упорное сердце?
Уильям неоднократно слышал истории, заставляющие усомниться в атеистическом мировоззрении. Сьюзен постоянно твердила про какого-то Скотта, целителя. Этот человек был священником, но подсел на наркотики и утратил все, кроме веры. Когда Сьюзен познакомилась с ним, Скотт работал в страховой компании и жил с женщиной, которая тоже проходила программу реабилитации. Сьюзен сама недоумевала, отчего так верит в Скотта, но неоднократно обращалась к нему за помощью для себя и своих друзей. Даже скептически настроенный Уильям не отрицал, что в этом человеке есть нечто таинственное, фокусником его не назовешь.
Уильяму случалось видеть разоблачения шарлатанов, с глазами-«лазерами» и руками-«скальпелями», а потому и в чудодейственных возможностях Скотта он сперва сомневался. Но одна вполне достоверная история его убедила. У подруги Сьюзен, Фрэнсис, началось покалывание в кончиках пальцев, эти симптомы быстро усугублялись, и через месяц все мускулы в теле начали дрожать. Проведя обследование, врач объявил, что Фрэнсис больна неизлечимым, вызывающим полную деградацию недугом. В отчаянии молодая женщина позвонила Сьюзен, а та — целителю. Скотт расспросил о симптомах, о внешности больной, о ее привычках. Его интересовала даже обстановка квартиры, чтобы представить Фрэнсис в привычном для нее окружении.
Уж какие там ритуалы или молитвы совершал Скотт, ни Сьюзен, ни Уильям не знали, но ровно через неделю онемение в конечностях прошло. Фрэнсис явилась к врачу на повторное обследование, и тут выяснилось, что все грозные симптомы рассосались. С тех пор прошло пять лет, Фрэнсис была здорова. Как это объяснить? Ремиссия? Неверный диагноз? Сила внушения? Уильям столько раз пытался изгнать из себя болезнь усилием воли… Он уповал на чудесное исцеление так же истово, как и Фрэнсис. Кстати, и в Бога она не верила. Фрэнсис тоже кичилась своим скептицизмом и ко «всякому такому» относилась без малейшего почтения. Но когда Сьюзен обратилась к целителю, Фрэнсис не задавала лишних вопросов. Обеими руками ухватилась за предоставленный шанс.