Шаг в пустоту
Шрифт:
Он нашел в шкафчике латексные перчатки, натянул их, и только после этого решился снять с постели простыни и покрывала. Свалил подушки на пол и стащил с них даже внутренний чехол на «молнии». Перья разлетелись во все стороны, прилипли к одежде. Их было так много, что Генри сравнил себя с игрушкой, запертой внутри пресс-папье, где сыплется пластиковый снег.
А что, если на этих стенах повесить картины по выбору Генри, снять с окон тяжелые темные шторы и впустить солнечные лучи? Мысленно он переставил лучшее кресло в тот угол, откуда видно сад и лес за оградой.
Неужели все это будет моим? — подумал он, передернувшись от стыда: Уильям еще дышит, а
Он яростно тер щеткой ванну, не обращая внимания на промокшую одежду. Потом встал на бортик и отчистил кафель на стенах, вымыл потолок. Вода текла на волосы, на стекла очков, грязные ручейки бежали по лицу. Едкая вонь хлорки проникла в нос, он закашлялся, но работу не прекращал. Для пущей бодрости принялся распевать во всю глотку. Внизу играло радио. Сьюзен подкралась неслышно и легонько похлопала Генри по колену.
— Как дела?
Генри спрыгнул на пол.
— Смотри! — воскликнул он, прокатившись, словно на коньках, по скользкому полу. — Почти закончил.
— Вижу. На обратном пути собираешься ограбить банк?
— А, это! — Пожав плечами, Генри развязал бандану, оставил висеть на шее. — Очень уж пахнет.
Сьюзен отобрала солнечные очки, нацепила их на кончик носа.
— Знаешь, я читала, что в Средние века люди боялись даже глядеть на больного чумой. Если видели, что по улице бредет зачумленный, сразу отворачивались: мол, если посмотреть на него в упор, можно заразиться. — Она невесело рассмеялась. — Мы с тобой и до сигаретного киоска не успели бы добежать.
Генри стянул с себя перчатки и скомкал.
— Становится все тяжелее, — пожаловался он. — Это просто ужасно! Раньше я хоть как-то справлялся.
Сьюзен раздвинула плотные льняные занавески и выключила свет — теперь комната стала темнее, но зато сливалась с пейзажем за окном.
— Ничего, — подбодрила она приятеля. — Я чувствую то же самое.
На лужайку за окном ложились полосы лунного света. Привычный, отрадный пейзаж, которым они с Уильямом часто любовались по ночам. Словно ничего и не произошло. Лишь острый запах моющих средств и запустение, царившее в других комнатах, напоминали о переменах.
— Трудно даже думать о чем-то, кроме него, верно? — продолжала Сьюзен, отворачиваясь от окна. — И не только здесь — где бы мы ни были. Ужасно: скоро его не будет с нами. Его не будет нигде.
— М-м, — пробурчал Генри. Изо всех сил впился пальцами в деревянную раму решетки, пытаясь устоять на ногах: сердце сдавила невыносимая печаль, не только об Уильяме — обо всех троих. Чем ближе смерть Уильяма, тем менее осмысленной становится жизнь Генри. То, что случилось с ними, не закончится с болезнью и смертью Уильяма, нет, — у них словно выбили из-под ног люк виселицы. Стоя рядом со Сьюзен, прислушиваясь к ее дыханию, ощущая тепло ее тела и вдыхая аромат духов, Генри чувствовал себя таким одиноким, как никогда в жизни.
— Нужно закончить уборку, — решил он и двинулся прочь. Отшвырнув скомканные перчатки, прошел в спальню. При свете лампы мебель так и блестела — на совесть отполировал!
Генри полез в стенной шкаф за свежими простынями и наткнулся на кучу хлама, с которой тоже следовало разобраться. Между простынями Уильям запрятал
кое-какие свои секреты, о которых Генри предпочел бы не знать: порнографические журналы, каталоги тренажеров для бодибилдинга, бланки заказов на «чудодейственные лекарства», стопку конвертов, надписанных разными почерками и адресованных Уильяму до востребования на почтамт в соседнем городке. При мысли о некоторых вещах в своей квартире, которые не хотелось бы выставлять на общее обозрение, Генри залился краской. Умрешь — все про тебя узнают, — подумал он, прикидывая, от чего нужно избавиться по возвращении домой.Зажмурившись, он поглубже запустил руки в шкаф — так его однажды испытывали на осмотре у невропатолога, проверяли рефлексы. Нащупал что-то из пластика, из хлопка, из кожи, перебрал множество бумаг и торопливо задвинул все это в темный уголок, не желая проверять, что это такое.
Отступив на шаг, погладил рукава рубашек, свисавших с отдельной вешалки. Двумерные человечки — розовые, белые и голубые в полоску. В других шкафах, аккуратными стопками и разбросанные по углам — еще сотни из тысяч накопленных Уильямом предметов: десять смен постельного белья, одеяла и полотенца; подсвечники и вазы; одежды чуть ли не на двадцать человек, столовых приборов — на тридцать; множество инструментов для любой работы. Дом ждал хозяина — тот вновь вступит в свои права, и сюда возвратится жизнь. Ничего не изменилось со времени последнего приезда Уильяма. Само его отсутствие все изменило.
Как только стало известно о болезни Уильяма, Генри позаботился собрать кое-какие мелочи на память: записки от друга, несколько фотографий, корешки театральных билетов, открытки, сохранил даже резиновую печатку с подписью Уильяма, завалявшуюся в ящике стола. Эти сувениры Генри хранил в двух объемистых конвертах у себя под кроватью. Иначе, боялся он, пройдут годы, и не останется никаких материальных свидетельств, которые он мог бы предъявить, рассказывая об Уильяме. После похорон, думал Генри, надо будет разделить памятки между друзьями, чтобы у каждого осталась какая-то частица жизни Уильяма.
Однако такие планы Генри строил, прежде чем понял, какую разруху причиняет недуг. Уильям так надолго застрял в лимбе между жизнью и смертью, что Генри уже не помнил, каким его друг был раньше, словно Уильям лежал на больничной койке всегда. Пригоршня полузабытых воспоминаний, стершихся впечатлений — больше его близким цепляться не за что. Смутные, испаряющиеся, как туман, призраки вместо живого тела.
Несколько месяцев назад Генри выбросил оба конверта.
Сейчас он поглубже проник в стенной шкаф, присел возле полки с обувью, прижал к щеке рукав рубашки и глубоко вдохнул. Прохладная, мягкая, словно кожа, ткань. Еще раз потянул носом воздух, плотно прижимая к лицу рукав. Запах Уильяма еще не выветрился — такой сильный, будто сам Уильям находится в доме, только вышел из комнаты: табак и мыло, гель для волос, горящие дрова и выполотые сорняки, даже слабый привкус чеснока, специй и тушеного мяса. Этот аромат льнул к одежде Уильяма, хотя давно расстался с его телом: больной пропах лекарствами и прелью, как пахли больничные палаты и коридоры.
Его больше не будет с нами. Ведь так сказала Сьюзен? Лишь теперь, когда Уильям почти ушел из его жизни, Генри начал понимать, что Уильям придавал его существованию форму и смысл, каких не было прежде. Никто иной — ни друзья, ни любовники — не сделал для Генри ничего подобного. Он привык к тому, что Уильям вовлекает его в осуществление малейшей своей прихоти, и даже сиденье перед телевизором превращается в нечто вроде заговора на двоих. Без него придется учиться жить заново. Кто знает, хватит ли на это времени?