Чтение онлайн

Старые приятели, с которыми Генри не виделся месяцами, вдруг получили от него весточку. Он даже сводил одного «партнера» поужинать. В общем, старался вести себя как нормальный человек после смерти супруга или после развода. Наслаждался свободой — нет больше необходимости ухаживать за Уильямом. Но вместо облегчения он вновь и вновь испытывал бессильную ярость. После всего, что он сделал для друга, после всего, что произошло в их жизни, открылось, что Уильям — лжец!

Несколько раз Генри порывался зайти в больницу и обличить Уильяма. Уже и пальто накидывал, и дверь открывал — но так и оставался стоять в холле. Можно тысячу раз прокручивать диалог у себя в голове, но все упреки становились своекорыстными, низменными, как

только он облекал их в слова. Если они с Уильямом сойдутся лицом к лицу, тот докажет, что Генри злится только потому, что рассчитывал завладеть домом. Можно ли объяснить, что утрата не столь материальна и осязаема, а оттого еще более мучительна?

Больнее всего Уильям умеет ранить, когда сознает свою неправоту. И в лучшие времена Генри не удавалось победить ни в одной перепалке. А теперь, больной, полубезумный, Уильям все же почует слабину в упреках Генри, извратит каждое его слово. Он и оглянуться не успеет, как годы преданной дружбы станут доказательством прозорливой, выжидавшей своего часа алчности. Он-то мечтал о безраздельной близости, о немыслимом подвиге любви и полном доверии. Ему хотелось думать, что однажды, когда он сам окажется в беде, добрые дела вернутся к нему сторицей. И даже самому себе не докажешь, что и без надежды на какое бы то ни было наследство он бы столь же усердно служил Уильяму. Хотя и в это хотелось верить.

И разве он притязал на этот дом? Однако с тех пор, как Уильям заговорил о завещании, эта мечта овладела сердцем Генри. Он ведь тоже имеет право на счастье. Его друзьям и ученикам родители покупали дома и машины, всячески стараясь облегчить чадам жизнь. Генри пытался себя уверить, что Уильям предназначает дом ему в дар — это знак любви, естественная преемственность, подтверждающая родство душ. Лишившись дома, Генри утратил все, чем была для него их дружба. Последние восемь лет превратились в бесконечную цепь унижений.

И самое отвратительное: ложь раскрылась совершенно случайно. Не заведи Сьюзен этот разговор, Уильям так бы и сошел в могилу не разоблаченным. Вот что непростительно: Уильяму и дела нет до его переживаний, он подстроил все так, чтобы, умерев, оставить Генри наедине с непоправимым предательством, с ненавистью, которой не будет конца.

Сколько бы Генри ни старался примириться с этим открытием, он испытывал все большее смятение. Постепенно гнев перерос в чувство вины, а потом — в хрупкое, готовое в любой момент рухнуть безразличие, с которым он жил день изо дня. То он находил оправдание Уильяму, а себя уличал в мелочности и корыстных побуждениях, то его с головой накрывала волна стыда и гнева, и от ярости он лишался дара речи.

Поговорить не с кем. Родителям звонить нет смысла: Уильям для них всего лишь имя, о его болезни они не слышали. Инстинкт самосохранения помешал Генри сообщить близким о смертельной болезни друга. Не стоит лишний раз огорчать их. Они и так возмущаются его образом жизни и все время зовут домой. Раньше, чуть что, он обращался за советом к Уильяму. Теперь он не может показаться Уильяму на глаза.

После того ужина Генри неоднократно разговаривал со Сьюзен. Она не понимала, что творится, но почему-то не давила, не требовала откровенности. Сьюзен больше беспокоили жалобы на поведение Уильяма, которые обрушивал на нее персонал больницы. Когда она приходила, больной вел себя как нельзя лучше, но врачи рассказывали страшные истории: тарелки с едой летели через всю палату, посреди ночи раздавались крики и вой. Неделю тому назад Уильям запустил судном в санитарку, которая прежде пользовалась его благосклонностью. В последний раз, докладывая обо всем этом Генри, Сьюзен взмолилась: «Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но сейчас не время выяснять отношения. Возвращайся! Уильям скучает по тебе».

От самого Уильяма — ни звука. Верный признак нечистой совести. Порой по ночам раздавался звонок, но когда Генри брал трубку, никто не

подавал голоса. Судя по затрудненному дыханию, это был Уильям. Звонивший клал трубку с лязгом — тоже характерно для него.

В иной жизни Генри мог бы столкнуться с Уильямом где-нибудь в городе, и эта случайная встреча привела бы к откровенному разговору. Они бы возобновили свидания и постепенно восстановили дружеские отношения. Но Уильяму не суждено выйти из больницы. Генри должен был сам идти к нему, а он не желал. Пусть сперва Уильям позвонит и попросит прощения. Впервые в жизни Генри отказался сдаться первым, боясь утратить остатки самоуважения.

Впрочем, он все равно лишится этих жалких остатков. Коллеги в школе любезно спрашивают, как там Уильям, и Генри чувствует себя чудовищем. Нельзя же признаться, что он перестал навещать друга, которому до смерти остаются считаные дни. Все вокруг давно восхваляли его преданность. «Без перемен», — отвечает он обтекаемо. Никто не расспрашивает подробно, а потому никто и не догадывается, что Генри лжет.

Если б Уильям был здоров, Генри порвал бы с ним раз и навсегда, умирающего придется простить. Поскольку Генри здоров, все его обиды меркнут на фоне страданий Уильяма. На это и рассчитывает Уильям — от этой мысли гнев Генри разгорается еще сильнее.

Снова звонит телефон.

Мигает красный огонек. Генри прислушивается к автоответчику — сейчас социальный работник снова произнесет его имя. Неумолимая, как налоговый инспектор. Придется ответить ей, пока не возникла аллергия на телефон, иначе, вместо того чтобы выбраться на поверхность, он зароется еще глубже. Этот голос уже сделался знакомым. Может, Уильям поручил ей извиниться за него, попросить Генри прийти, пока не поздно? Как похоже на Уильяма — поручить ходатайство постороннему человеку, чтобы Сьюзен ни о чем не догадалась. Генри потянулся к трубке, впервые за много недель испытывая облегчение — быть может, не все потеряно, они еще сумеют помириться.

— Алло? — произнес он, придавая голосу важность, будто чиновник — только что с конференции и торопится на совещание.

— Мистер Николс? — неуверенно переспросил женский голос — растерялась, услышав наконец живого человека вместо автоответчика.

— Слушаю.

— Как я рада, что застала вас! Я боялась, не дозвонюсь!

— Прошу прощения, — сказал Генри. — Только что вошел. Меня не было в городе.

— Я очень беспокоилась, — сказала женщина и тут же перешла на более официальный тон. — Как вы могли понять из моих сообщений, я — Джудит Феррис, занимаюсь делом мистера Аддамса, ближайшим родственником которого, насколько мне известно, являетесь вы.

Значит, извинений не будет.

— В некотором смысле, — пробормотал Генри, цепенея. Об их «родстве» не упоминалось с тех пор, как Уильяма в первый раз положили в больницу. Теперь выражение «ближайший родственник» звучало насмешкой, и все же Генри ощутил привычную тревогу за друга:

— А что? Что-то случилось?

Послышалось шуршание, Джудит Феррис, похоже, перелистывала толстую пачку бумаг.

— Ничего не случилось, — ответила она, — однако нужно все подготовить для выписки мистера Аддамса.

— Откуда?

— Из больницы, — произнесла она быстро, почти односложно, как будто надеялась таким образом скрыть от Генри истинное значение сказанного.

— Но почему? — В растерянности Генри готов был даже подумать, что Уильям вылечился.

— Поскольку в данный момент его состояние не является критическим и, честно говоря, нам не хватает коек, — она словно озвучивала заранее написанный текст.

— Но он умирает! — Генри чуть было не расхохотался. Действительно, пациенты порой по нескольку дней лежали в коридоре, дожидаясь свободной палаты, но ни один из этих бедолаг не выглядел так скверно, как Уильям. Страховки хватит, чтобы оплатить пребывание в больнице до самого конца, — это он знал.