Чтение онлайн

Ему снилось, что он плывет по рекам, по морям, попадает в бледно-зеленые заводи, в голубые бассейны с цементным дном, руки и ноги движутся свободно, разгребая воду, как воздух; каждый мускул напряжен, движения ритмичны.

Он глубоко ныряет, кружится в воде, выдыхает с силой так, что пузыри гроздью поднимаются к поверхности, точно шарики из трубочки стеклодува. Во сне кислорода хватало надолго, словно под мышками выросли жабры, словно он превратился в проворнейшее из морских созданий, которому под водой привольнее, чем

Генри сидел на веранде и любовался столбами пара и дыма над лужайкой. Белый кустарник, который Уильям в первый год насадил у корней сосен, чтобы обозначить границу участка, разросся так, что загораживал телефонные столбы на другой стороне дороги. Вдали мерцали окна соседних домов — примерно так выглядит город из иллюминатора самолета.

Распахнулась дверь, Сьюзен и Стивен подошли к креслу Генри, и остановились, отчего-то смутившись. На шелковом галстуке Стивена — ярко-голубая полоска, под цвет платья Сьюзен. У обоих короткие, зачесанные назад волосы блестят от геля — двойняшки, а не любовники.

Под мышкой у Сьюзен — коричневый бумажный сверток.

— На сегодня хватит, — улыбается она, тщетно пытаясь скрыть усталость.

Генри раскачивается взад-вперед.

— Ага, — бормочет он. Хоть бы эти двое поскорей уехали.

— Уверен, что не поедешь в мотель? — спрашивает Сьюзен. — Там и бассейн есть. — Бросает взгляд наверх, словно сквозь крышу веранды и два этажа (дом — приземистая белая башня на фоне черного неба) она может разглядеть, что там творится. — Одну ночь медбрат справится и без тебя.

— Я дал ему отгул, — говорит Генри. — Мне будет не по себе в другом месте. Здесь полно дел. — Он с усилием поднимается на ноги и пожимает Стивену руку. — Извините, если мы вас напрягли. Надеюсь, сможем пообщаться, когда все утрясется.

— С удовольствием, — откликается Стивен со своей неизменной вежливостью. Спустившись по ступенькам, останавливается в саду и ждет Сьюзен, предоставив им возможность проститься.

— Что ж… — говорит Сьюзен, крепко прижимая к груди конверт. Веки у нее красные, щеки и губы дрожат. Вокруг глаз и рта прорезалась паутинка морщин — Генри заметил их впервые.

Он лезет в карман за сигаретами. Уже привычным движением щелкает зажигалкой, с наслаждением вдыхает маленькое бензиновое облачко, глубоко затягивается.

— Что ж…

— Поверить не могу: я бросила, а ты пристрастился! — Сьюзен нервно ощупывает пустой карман.

— Помогает скоротать время, — откликается Генри и снова глубоко затягивается, выпуская цепочку идеальных колечек.

— Он смотрит? — спрашивает Сьюзен, переводя взгляд с Генри на Стивена, который уже идет к машине. — Умираю, курить хочется.

Генри берет у нее сверток и поворачивается так, чтобы спиной заслонить подругу от Стивена. Наклонившись к его руке, она дважды торопливо втягивает в себя дым, выпускает струйку из ноздрей.

— Уже обманываю! — Отголоски привычного сарказма. — Как ты думаешь, первая маленькая ложь — начало конца? — Рассмеявшись, она машет Стивену рукой. — Вообще-то, далеко не первая. — Бросает в рот мятную таблетку. — Правда он милый? Мне пора. — Сглатывает окончания, слова сливаются.

Поцеловав Генри, напоследок она внимательно смотрит ему в глаза.

— С тобой что-то неладно или мне кажется, оттого что вина гложет? Не сердись на меня!

— И неладно, и тебя гложет, —

— Честно? — Она все крепче сжимает его в объятиях, не хочет отпускать.

— Честно, — кивает он и тоже целует ее, обнимает, прижимает к себе — силы вот-вот изменят ему. — Хватит. Скоро увидимся, — говорит он, отводя глаза.

Смотрит ей вслед — Сьюзен сбегает по ступенькам, оступается — каблук запутался в мокрой траве. Взмахнула рукой, чтобы удержать равновесие, и, смеясь, бежит дальше, к машине. Дважды сигналит гудок. Сьюзен высовывает руку из окна и снова машет, то сжимая пальцы в кулак, то растопыривая. Движение пальцев в воздухе еще видно, когда машина выезжает за ворота, на дорогу.

Широко раскинув руки, Генри потягивается и зевает. Все движения — нарочито-замедленные, чтобы не нарушить с таким трудом обретенное спокойствие. Потом он поворачивается и идет обратно в дом, тщательно заперев за собой дверь.

Две недели Генри не отходил от больного, с часу на час ожидая конца. В тот день, выйдя из хосписа, он съездил домой, упаковал сумку и вернулся за Уильямом. На следующее утро они уже были на берегу. В школу Генри даже не заглянул. Скорее всего, этим поступком он загубил свою карьеру, но до чего же здорово: исчезнуть, никому не сказав ни слова.

Он нанял человека, который помогал ему ухаживать за Уильямом. Немногословный санитар взял на себя ночные смены. В гостиной поставили больничную койку и всю аппаратуру: кислородный баллон, две капельницы — одна с декстрозой, чтобы не допустить обезвоживания, вторая — с морфием, заглушающим боль. Растворы для внутривенного вливания хранились в холодильнике. За час до очередной процедуры Генри вытаскивал их из холодильника, чтобы холодная жидкость не вызвала у больного озноб.

Обычно Генри спал на кушетке. Иногда санитару удавалось уговорить его устроиться на ночь поудобнее, тогда Генри поднимался в «свою» гостевую комнату на третьем этаже. В комнату Уильяма он заходил лишь за бельем и полотенцами.

Вопреки терзавшим Генри опасениям, пока что процесс умирания сводился к затяжной дремоте. Иногда они с Уильямом вместе смотрели телевизор, Генри читал ему вслух. Изредка Уильям чувствовал себя настолько хорошо, что звал поиграть в простые детские игры на листочке бумаги — в крестики-нолики или в «виселицу», выбирая элементарные односложные слова.

С удивительной легкостью Генри привык к этому страшному, погибающему телу. Раньше, если он являлся в больницу с работы или из дома, при виде перемен он каждый раз пугался. Но теперь, когда он не отходил от больного, самые жуткие проявления болезни сделались привычными. Он перестал сравнивать этого Уильяма с прежним.

В первую неделю Генри так радовался воссоединению, что забыл обо всех тревогах. Казалось, они застыли в вечности: если не нарушать налаженный ритм, Уильям не умрет, так и будет жить день за днем.

Но и эта надежда рухнула, как все остальные. Однажды под вечер Уильяма хватил удар, за ним — еще два. Он лишился речи. Даже к этой перемене Генри сумел приспособиться: брал Уильяма за руку и задавал вопросы, а тот отвечал «да» или «нет», один раз или два сжимая пальцы. Если Генри чего-то не понимал, Уильям писал в блокнотике, который всегда лежал наготове возле постели: Больно, воды, жарко, холодно — к этому сводился теперь его лексикон.