Чтение онлайн

— Нужно надеяться, — твердил ему врач, как будто надежда несла чудесное исцеление. День за днем в соседних палатах умирали, разваливаясь на куски, пациенты. Уильям наблюдал, как они долгими месяцами подвергаются бессмысленным процедурам, в них втыкают иголки, вводят сильнодействующие препараты, — и все безрезультатно. В процедурном кабинете Уильям часто встречался с пациентом по имени Хуан. За несколько недель глаза Хуана, казалось, невероятно выросли и почернели, заняв все лицо. В последний раз, когда он его видел, у Хуана к подбородку присохла желтая и густая, как желток, слюна. Он беззвучно прошептал «привет», лицо застыло в ужасе, покорное, тупое выражение — так скот идет на бойню. Уильям прекрасно понимал, что сам скоро уподобится

Хуану, но как только он готов был сдаться, надежда возвращалась, овладевая им, словно еще одна инфекция.

С другой стороны, он боялся ждать чересчур долго, боялся ослабеть, лишиться воли — тогда он не сумеет положить конец своей жизни. И сейчас порой до такой степени утрачивал контакт с реальностью, что забывал, где находится; под вечер он не различал, бодрствует или спит. А страшнее всего — если подключат к дыхательному аппарату: трубки, спускающиеся в горло, рвотные позывы, равномерное ш-ш-ш, насильственный вдох и выдох, он будет лежать безмолвный, бессильный, в объятиях трубок, более жестоких, чем пальцы душителя.

Несколько месяцев назад Уильям сверялся с книгой, выбирая способы самоубийства. Нож или пистолет — не для него, как и прыжок под поезд. Как бы плохо ему ни было, он чересчур любил комфорт, чтобы предпочесть такую болезненную смерть. Если верить пособию, самый приятный способ — проглотить побольше снотворного и обмотать голову пластиковым пакетом, так, чтобы он не прилегал к лицу, но зато плотно обхватывал шею (рекомендовалось закрепить горлышко двойной резинкой). Инструкция указывала даже правильную дозу лекарства — более, чем достаточно, чтобы не проснуться, но не чересчур, а то начнется рвота и очнешься с поврежденным мозгом, но живой. До сих пор Уильям терпеливо сносил страдания, зная, что в тумбочке у кровати припрятано в десять раз больше таблеток, чем требуется — его тайный запас. Он заставил Генри контрабандой пронести таблетки в больницу. Пусть будут под рукой — медсестры часто скупятся на обезболивающее и наркотики, не желая подарить ему блаженный, без кошмаров сон.

Наклонившись, Уильям вытащил из мусорной корзины пластиковый пакет. Налил стакан воды, нащупал в тумбочке пузырек со снотворным. Настенные часы показывают полночь, еще много времени пройдет до утра, когда медсестра приходит брать кровь на анализ, а тем более — до того часа, когда по дороге в школу к нему заглядывает Генри. Сделать над собой усилие — проглотить пригоршню таблеток, — и никто не спасет его. Таблетки Уильям привык глотать без труда, он много лет горстями принимал витамины. Прежде, чем его сморит сон, нужно обмотать лицо пакетом и лечь поудобнее. Нахлынет волна привычной, убаюкивающей тьмы, легкое головокружение, потом сознание померкнет. И где-то на границе ночи и утра сон перейдет в смерть.

Скинув ноги с постели, он поднялся, хватаясь за стойку капельницы. Желудок стиснуло сильным спазмом, но Уильям все же добрался до окна и присел на подлокотник кресла. Вблизи он видел лучше, а дальние башни больницы расплывались, словно горные вершины в тумане. Он смотрел с высоты, и в его мозаичном зрении уличные огни мерцали и дробились.

Пилюли поблескивали на ладони, словно мраморные шарики в детстве. Он начал забрасывать их в рот — одну, две, три, четыре, подталкивая языком. Поднес стакан с водой к губам и отхлебнул.

Ну же! — приказал он себе, но мускулы, отказываясь повиноваться, сдавили гортань, не пропуская глоток вовнутрь. Он попытался протолкнуть воду усилием воли, вообразив, что к виску приставлен пистолет, что он уже шагнул с небоскреба и падает вниз — обратного пути нет, — и все-таки зашелся в приступе кашля и рвоты. С улицы порой доносился какой-то звук, рев разгоняющегося автомобиля, громкий крик, но преимущественно слух наполнялся присущим городу постоянным шумом, электрическим гулом, похожим на гудение высоковольтных проводов. Уильям прикрыл

глаза, очарованный, и понял: он все отдаст, лишь бы еще раз выйти на эти улицы, а если не сможет выйти, согласится лежать неподвижно в кровати и воображать, как внизу движется толпа, к которой некогда и он принадлежал — на все пойдет, лишь бы, пусть и в мечтах, продлить свою жизнь.

Он выплюнул таблетки. Голубую оболочку кое-где разъела слюна. Напрасно я это делаю, напрасно, — твердил он в отчаянии, смывая водой горький вкус снотворного. Обдумывая самоубийство, он припомнил давний вечер и шепот родителей: речь шла о кузине, бросившейся с моста под грузовик. Все это время, пока он тщательно планировал свой уход, Уильям не уставал дивиться отваге своей дальней родственницы — как она бежала навстречу смерти и не позволила себе остановиться. А может, то была не отвага, а просто равнодушие? Ему такое безразличие не свойственно. Вопреки всему, Уильям все еще дорожил своей жизнью. Кто знает, вдруг скоро врачи подберут лекарство и спасут его! Ведь большинство открытий совершается случайно. Или однажды утром наступит ремиссия, он получит небольшую отсрочку. С другими же такое случалось.

В тот день, когда Хуана увезли из приемной на каталке, какой-то человек, дожидавшийся своей очереди, шепнул спутнику: «Обещай прикончить меня, прежде чем станет совсем скверно». Тогда Уильям внутренне согласился с ним. Он всегда верил — лучше умереть, чем сделаться калекой после аварии или взрыва. Рассматривая фотографии людей, обгоревших на пожаре, эти расплавленные, уже не человеческие лица, Уильям недоумевал, почему врачи не позволяют несчастным умереть. Читая историю о семье, погибшей в горящем доме, — четверо детей и отец мертвы, а мать выжила — он думал: какой смысл ей оставаться в живых, если она так несчастна? Пока его разум и тело были здоровы, выбор казался элементарным, но только теперь он понял, почему человек в любых обстоятельствах продолжает цепляться за жизнь.

Отвернувшись от окна, он побрел к постели, убрал пузырек с таблетками в тумбочку, скомкал пластиковый пакет. Завтра или послезавтра можно будет попробовать снова, утешал он себя, укладываясь под одеяло. Завтра или послезавтра или в любой другой день, когда иссякнет надежда, кончатся силы. Не хотелось бы умирать в больнице — лучше дома, где все родное.

Он провел рукой по рубцам, чтобы унять зуд. Медсестры говорили, раз свежие шрамы чешутся, значит, заживают, поэтому зуд доставлял Уильяму наслаждение. Он прошелся по животу, вверх-вниз. Кожу закололо горячими иголками. Хотелось верить, что его тело еще можно починить.

Несколько недель назад в новостях передавали: начали рыть яму для фундамента посреди делового квартала и наткнулись на кладбище рабов. Нищие, безымянные, сваленные в общую могилу там, где когда-то была окраина города. Археологи выяснили, что покойники (при них — никаких украшений, только пуговицы и засохшие букеты) лежат лицом к востоку, чтобы в день Страшного Суда подняться и сразу увидеть восходящее в последний раз солнце. Даже в их беспросветной жизни и смерти оставалась надежда. Кто знает, среди прочих скелетов, и он, может быть, воскреснет в День Суда, когда в пустые глазницы хлынет Господний свет.