Чтение онлайн

– Может быть, ты хотел сказать, что наверно и наш мир - это созданная кем-то книга, да?

– А что? Может быть...
– прошептал Серж.

Он немного подумал, затем покачал головой: - Вот так люди придумывают себе богов.

– Make up your mind.

На всякий случай тут же даю русскую версию: - Ты уж выбери что-нибудь одно, ладно?

Серж молчал.

– Так кто же кого все-таки придумывает?
– переспросила я.
– Они нас или мы их? Лев Толстой придумал Наташу Ростову, Анну Каренину, Нехлюдова? Или же герои того мира нафантазировали себе Толстого? Для нас реален писатель, для его героев -

– Ты на меня смотришь, как будто я могу знать ответ. Как будто, этот ответ вообще существует...

Он выключил мотор, молодецки выпрыгнул из машины и открыл мою дверь.

– Какой ты сегодня джентльмен.

Я вылезла, что было очень кстати: на свежем воздухе, да когда тебя не швыряет взад-вперед при каждом переключении скоростей, с тошнотой справиться легче.

– Стараемся по силе возможностей, - покладисто ответил Серж, запирая машину ключом.
– Ты мою маман не бойся, она у меня ничего старушенция.

Если я до сих пор о предстоящем визите к маман как-то особо не задумывалась, то после этого замечания у меня внутри все замерло в напряжении.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж к зеленой двери, над глазком которой темно-золотой краской была начертана огромная, с красивыми завитушками, цифра двенадцать.

Серж постучал, мы услыхали торопливые шаги. Затем с той стороны двери в глазок уперся зрачок. То есть, я, конечно же, не могла его видеть, но зато очень хорошо почувствовала, что меня разглядывают, да ещё через лупу.

Серж обнял меня, легонько похлопывая по плечу.

Дверь, наконец, стремительно раскрылась, представляя моему взору изящную брюнетку средних лет.

– Ну, наконец-то!
– брюнетка картинно раскрыла мне объятия.

Я стесненно взглянула на Сержа и обомлела: тот стоял с вытаращенными глазами и обалдело раскрытым ртом. Патетическое молчание, как в сцене немого кино, длилось довольно долго. У меня в голове уже начал было возникать детективный сюжет, когда открывшая нам дама подала голос.

– Ужасно, да?
– смущенно улыбнулась она, опуская руки.

– Маман!
– буквально возопил Серж.
– Где твои благородные седины? Что ты над собой сотворила?

Бедная женщина потрогала волосы, продолжая смущенно улыбаться. Похоже, ей хотелось плакать, даже рыдать, и она с трудом заставляла себя сдерживаться. Наконец, маман немножко пришла в себя и заговорила, главным образом, обращаясь ко мне: - Хорош сынок. Нет, чтобы комплимент сделать... Или, уж на крайний случай, не заметить...

– А по-моему совсем неплохо, - выдавила я.

Первое, что всплывало в памяти при виде этих неестественно черных, отливавших синевой волос, был знаменитый краситель Ипполита Матвеевича Воробьянинова.

– Мне нравится, - твердо сказала я.

– Спасибо, миленькая.

Она опять полезла обниматься. Бывают же такие люди, которые, как собаки, чуть что, сразу лезут целоваться. Делать было нечего, пришлось обнять ее тоже. Я боялась, что по спине у меня пробежит судорога, но ничего подобного не случилось. Несмотря на то, что маман откровенно позировала, ее объятие оказалось не противным и не лицемерным, даже наоборот, понравилось. Она прижалась щекой к моей щеке, а потом отстранилась, гостеприимно пропуская нас в лоно своей квартиры.

Пока Серж

Нельзя сказать, чтобы квартира блистала чистотой, даже, пожалуй, наоборот: царил тут так называемый благородный беспорядок. Мебель была подобрана кое-как. Бросался в глаза обшарпанный буфет, заставленный декоративной ерундой, а у другой стены - не менее потрепанный диван в темно-серую клетку и два желтых плюшевых креслица. У окна, мигая красными и зелеными точками, горделиво таращил огромный экран телевизор "Сони".

– Это я все с гаражек притащил, - с гордостью заявил Серж.
– Кроме телевизора, конечно. Правда, уютно?

Нельзя не признать, что своеобразный уют действительно был.

– Ах, все это ерунда, - томно сказала маман, уже успевшая найти очередную позу.

Заготовлены они у нее заранее, что ли? Как бенефициантка актриса, ожидавшая аплодисментов, честное слово. После короткого молчания, она жеманно протянула мне руку.
– Меня зовут Адель Мехиаэльевна.

– С ума сойти!
– подумала я и представилась, в свою очередь.

– Как я рада, наконец-то познакомиться с вами, Юлечка!

Вопреки всем моим страхам, получалось достаточно тепло и вполне непринужденно. Адель Мехи - о, Господи!
– аэльевна усадила нас за стол, покрытый белой, накрахмаленной, видимо, привезенной оттуда, скатертью, и начала хлопотать. Я, конечно, встала и тоже засуетилась, помогая. Со стороны все это, наверно, напоминало телеспектакль из семейных, серии которых идут по полчаса в день в течение многих лет.

Вдвоем, под беспрестанный аккомпанемент Сержа, опять-таки то насчет бабского содружества, то по поводу импортных красителей с Малой Арнаутской улицы, мы накрыли на стол, вернее, перетащили из холодильника блюда с едой, а посуда уже стояла там, приготовленная заранее.

Наготовила маман кучу всяких салатов: "А вот это свекла с чесночком и орешками, а это - чернослив фаршированный, попробуйте, как вкусно, а вот это - заливная осетринка - семейный рецепт, сто лет не готовила, да уж для такого случая". Все действительно было очень вкусно и все хотелось пробовать. На горячее нас обрадовали жареными пирожками с капустой и курицей, запеченной тоже по какому-то особому рецепту. На десерт был испечен кекс столичный, да еще Серж притащил бутылку кофейно-шоколадного гавайского ликера "Калуа", а я принесла коробку "Птичьего молока" из русской деликатесной, рядом со все той же Рашн бэйкери.

– Ой!
– жеманно обрадовалась маман.
– Какая прелесть! Ты только взгляни, сынок.
– Птичье молоко!
– она восхищенно покрутила коробку в руках: - Без всякого сомнения, если у птиц молоко и бывает, то на вкус должно быть именно таким, разве нет? Сто лет не едала.

Удивительно, что эта дама, со всей своей претенциозностью, совсем не раздражала меня. По-видимому, та непосредственность, которую маман, конечно же, спервоначалу просто навязала себе, решив почему-то, что именно эта театральность и должна быть ее манерой поведения, разыгрывалась Аделью Мехиаэльевной столько лет, что вжилась, в конечном итоге, в характер этой женщины, стала ее свойством... А почему я, собственно, так подумала? Разве не бывает от природы непосредственных людей? Ах, моя проклятая мнительность...