Чтение онлайн

– Да, ненавидеть ты умеешь, - кивнул Серж.
– Это я уже понял.

– Они не оставили мне другого выхода. Кроме как ненавидеть.

– Дело не в них. Дело в тебе.

– Чересчур уж ты какой-то правильный, - заметила я.
– Всю жизнь таких терпеть не могу. Знала бы там, на катере, ни за что б не посмотрела в твою сторону...

– Я бы тоже, - опять кивнул Серж.
– Если бы знал, чем чревато с тобой спать...

– Значит, разбежимся?
– Спросила я. Я знала, что тут же и умру, если мы разбежимся. Или умом тронусь... Если еще не свихнулась окончательно.

– Еще чего!
– сказал Серж.
– Лучше я вообще никогда спать не буду.

Мы обнялись.

–

Теперь назло им с тобой не расстанусь, - пообещал он.

– Кому это, им?

– Да всем чертям назло, - беспечно сказал Серж.

Мы кое-как оделись, вышли на балкон и сели, прижимаясь друг к другу. Ночь была звездная, воздух прохладен и свеж.

– Посмотри, сколько звезд, - прошептала я.
– И кажется, что они так близко-близко...

– А бывала ты когда-нибудь в горах ночью? Вот где обычно бывает потрясающее звездное небо. Действительно, близко.

– Я не участвовала в походах.

Он, конечно, не мог не услышать моей злости, моей застарелой обиды, ведь у меня до сих пор ком появляется в горле, когда вспоминаю. Настолько привыкла к своей отчужденности, что уже в институте, если куда-нибудь и звали, и ходила, то не знала, о чем разговаривать со спутниками, попросту не умела общаться... И не умею до сих пор, пожалуй. И пробовать боюсь. Но ведь какие-то знакомые есть у меня, у гадалки...

– Ладно, хватит звезды ловить. Попробуем все-таки подумать, - предложил Серж.
– Давай рассуждать логично.

– Давай, - согласилась я с готовностью.

Ничего, кроме реинкарнации, мне в голову все равно не приходило.

– Вот это-то как раз нелогично, - сказал Серж.
– Я в науку верю, все остальное - плод воображения.

– Например, подвал, - поддакнула я.
– Запах в квартире из фильма по телевизору. Особенно, наши одинаковые сны.

– Между прочим, был какой-то фильм...
– вспомнил Серж.
– Ученые научились проникать в сновидения спящих с тем, чтобы их контролировать...

– Ну, это уже совсем из области фантастики.

– Да, но научной фантастики...

– А почему ты, собственно, думаешь, что реинкарнация ненаучна?

– Она антинаучна!
– торжественно сказал Серж, воздев к небу указательный палец.

– Да почему?

– Ну, хотя бы потому, что нет научных экспериментов, которые могли бы подтвердить то, что человек живет больше, чем один раз...

– Как же нет, когда я сама читала!

– Это все шарлатаны, значит, опять же антинаучно.

– Хорошо, - сказала я.
– Почему же получается, что происходящее с нами нельзя объяснить с позиций научных, а именно...

– Уверен, что можно, - перебил меня Серж.
– Просто мы еще не додумались. Но додумаемся обязательно. Ты мне веришь?

Я кивнула. Какой смысл спорить, что-то доказывать? Я-то нисколько не сомневалась, что в своих кошмарах видела обрывки из каких-то прошлых, совместных с Сержем жизней.

Не было ничего вообще. И меня не было. Не существовало. Не находилось. Ни в Сан-Франциско, ни в кровати у Сержа, ни в московском метро, где я так любила кататься когда-то, в другой, прошлой, уже почти забытой жизни... Нигде, наяву или во сне... Нигде в этом или том мире... Не знаю, где я обреталась, знаю только, что меня не было. И не было вокруг ничего.

Состояние, надо признаться, весьма отдалённое от ординарного. Состояние, которое не объяснишь забытьем, да и на сон не похоже. Под утро, после "звездной" сцены на балконе,

нам уже ничего больше не снилось, не мучили никакие кошмары. Просто ничего не было. А потом неожиданный резкий стук острыми каблуками по паркету - каждый шаг понемножку вводил в действительность.

Когда я поняла свое возвращение настолько, что уже могла испытывать какие-то материальные ощущения, я сразу же сообразила: это не были каблуки по паркету. Это по гладкому асфальту тлетворного влияния Запада печатали шаги тупоносые кованые сапоги. Так вон оно, что. Оказывается, пришли за моим дедом. Меня тогда еще не было на свете, но Муся, которая иногда заходила "хоть с ребенком посидеть", рассказывала, как вся семья по вечерам собиралась за столом. Молча рассаживались и начинали ждать, когда придут ОНИ. Прислушиваясь к каждому шороху, ждали обычно до четырех утра, а потом с облегченными вздохами шли спать. И так в каждой квартире. Каждый вечер. В течение тридцати лет миллионы людей по вечерам садились ждать.

– А почему до четырех?
– с замиранием сердца спрашивала я.

– Потому что время вампиров - это ночь, - страшным шепотом объясняла тетка.
– С первыми же криками петухов нечисть теряет всю свою силу. Так уж заметили люди: в четыре самый главный вампир ложился спать. И тогда все остальные тоже могли, наконец, лечь, пережив свой страх на эту ночь...

Я точно помню, что именно тут, на этом самом месте, говорившая закрывала глаза, как будто заново переживала те страшные времена. Только после нескольких минут молчания, как бы собравшись с силами, она продолжала: - Это мы потом все узнали, в пятьдесят шестом. А тогда просто ждали. И в конце концов, они, конечно, пришли. И мы поняли: самый ужасный, самый чудовищный страх - это страх ожидания. Потом уж, как придется, а вот когда ждешь... На самом деле, это относится к любому чувству...
– размышляла Муся вслух.
– Не только страх... Надежда обычно радостнее ликования свершившегося, предвкушение встречи, как правило, радужнее самого свидания, последний, самый растянутый миг перед получением награды, гораздо торжественнее, чем сама награда, - да, фантазия всегда значительно, значительно острее реальности...

– Подожди, тетя, - перебивала я нетерпеливо: философские отступления казались мне тогда скучными: - Что же дальше?

– Ну что дальше? Дальше, уж как положено: сначала взяли отца, потом маму, а потом раскидали всех детей.

– Как, детей в тюрьму?

– Нет, просто по детдомам... Как членов семей врагов народа... И всех по разным местам... Впрочем, об остальных не знаю ничего. Это только мы с твоей мамой встретились... Уже потом, после пятьдесят шестого, нашли друг друга чудом. А вообще-то детей тоже могли отправить в лагерь... Раз не постеснялись выпустить указ, чтоб расстреливать, с двенадцати лет... И все все кушали. Глотали да еще вопили "Спасибо", причем с бурными аплодисментами.
– Муся ехидно улыбалась: - Аплодисментов не бурных позволять себе не могли. Ну никак.

– А что это такое - враг народа?

– Ну, милая моя... Ты с мамой своей разговариваешь когда-нибудь? Или ее тогда так шарахнуло, что до смертного одра рта не раскроет...

В действительности, даже на смертном одре моя мама рта так и не раскрыла. Сообщила мне, чтобы я не думала ничего плохого, простила бы этого подонка, моего папашу, как прощает его она сама, и умерла со счастливой улыбкой на лице. В отличие от Муси, которая перед смертью произнесла целую тираду о том, что совдепия загубила ее жизнь и "чтоб они там, в Кремле, все сдохли в таких же, если не удесятеренных, муках и продолжали мучиться на том свете во веки веков, аминь, во главе с первой дохлятиной из мавзолея".