Ступеньки в небо
Шрифт:
– Ладно, маман, хватит тебе прыгать, мы потом все уберем, а теперь, - давайте просто посидим, поговорим, по-хорошему, по-семейному. Дамы, попрошу вас не переглядываться с тревогой во взорах: ничего непоправимого еще не произошло... Маман, сядь спокойно и внимательно осмотри Джульетту.
– Я не Джульетта, я просто Юлия, - попыталась было возразить я.
– Успокойся, тебя никто не намеревается душить...
– Господь с тобой, Сереженька, что ты мелешь... Юлечка, уверяю вас, он великолепно знает Шекспира.
– Я не сомневаюсь...
– А как замечательно он играет на рояле! Сереженька,
Я отрицательно мотнула головой, прямо-таки сгорая от стыда из-за этого пробела в своем воспитании.
– А мы нашего Сереженьку даже французскому языку обучали. Моя приятельница была из настоящих дворян. Конечно, отсидела свое, но каким-то чудом, выжила и в конце пятидесятых все-таки вернулась в Москву... Исключительно образованная дама была, и такая приятная!
– Маман, я надеюсь, ты не собираешься мучить гостей воспоминаниями и старыми фотографиями?
– Ну, конечно, миленькая, вам, может быть, интересно будет взглянуть...
Не могла же я ей в лоб сказать, что просто терпеть не могу, когда малознакомые люди часами тычут тебе в физиономию фотографии каких-то совершенно тебе не интересных, одним им известных, да и то давно позабытых, родственников. Тебя развлекают, значит, сиди смотри и время от времени произноси ничего не значащие фразы.
Но тут ведь был свой, особый интерес. Мне самой, своими глазами хотелось взглянуть, а вдруг действительно обнаружу какое-нибудь сходство. Никто однако на этих фотографиях не напомнил мне ни мою маму, ни Мусю. Семейных коллекций в нашем доме вообще не водилось. А если кто из альбомов Адель Мехиаэльевны и походил на моего отца или его родственников, этого я никогда не узнаю.
Серж позевывая заглядывал в альбом через мое плечо. Вдруг я почувствовала, что дыхание его стало напряженным.
– Маман!
– тут же воскликнул он.
– Посмотри, она же просто вылитая копия деда Гоши.
Адель Мехиаэльевна в сомнении поджала губы.
– Точно, похожа!
– радовался Серж.
– Одно лицо!
На фотографии был изображен интеллигентного вида мужчина в пенсне и старомодном черном костюме. Решительно ничего общего между этим человеком и собой я не усматривала.
– Я бы не сказала, что так уж...
– с осторожностью в голосе возразила маман.
– Нет, ты посмотри хорошенько, - настаивал Серж.
– Представь себе, если пенсне убрать... Подумай. Линия бровей... И подбородка... И во взгляде есть что-то такое...
Адель Мехиаэльевна взглянула, подумала, а потом, взяв фотографию в руки, стала вертеть ее во все стороны.
– Вообще-то все возможно в этом мире... Нет, невозможно. Ведь Вадим погиб в сорок четвертом, а Юлечка, конечно же, помоложе...
– Маман, во-первых, расскажи ей, что Вадим - это старший сын деда Гоши, во-вторых, откуда эта уверенность, что в сорок четвертом он погиб, а, скажем, не попал в плен?
Адель Мехиаэльевна пожала плечами: - Все могло случиться, конечно... Из плена тем не менее возвращались.
–
А у вас нет фотографии этого... Вадима?Мне самой показался странным тот шепотом, на который я вдруг перешла.
– Да, деточка, должна быть, разумеется... Вот же я ищу...
– Да не суетись ты так.
По голосу я поняла, что Серж по крайней мере раздражен. Пальцы Адель Мехиаэльевны торопливо перелистывали страницы и действительно казались нервными.
– Господи, да где же она, я ведь точно помню, была же фотография, где они вдвоем, Вадик и Сашенька...
– Сашенька - это мой отец, - мрачно пояснил Серж.
– Вадим был его родным братом, только по отцу. Они были очень не похожи внешне: каждый пошел в свою маман.
– Бедная, бедная женщина!
– вздохнула Адель Мехиаэльевна.
– По слухам, была красавицей. И умерла такой молодой.
– Хорошо, что умерла вовремя, - проворчал Серж.
– А не то - попала бы в мясорубку...
– Да.
Маман покачала головой.
– Славное было время. Тех, кто умирал в своей постели, считали счастливчиками.
Она провела пальцами по фотографии, на которой были изображены двое. По напряженному сопению Сержа я поняла, что это была та самая фотография.
– Вот они, - прошептала Адель Мехиаэльевна.
– Сашенька здесь еще мальчишка, а вот Вадик... Это они на прощанье сфотографировались вместе. Вадик ушел на фронт и почти сразу пропал без вести.
– Вот видишь, - сказал Серж.
– Значит, не точно погиб, а только без вести...
– Да откуда же мне-то знать?
– ответила маман.
– Я же ведь только в пятидесятом познакомилась с этой семьей.
Я молча смотрела на молодых людей, застывших перед камерой. Старший, горделивый, с лихими усиками брюнет, снисходительно обнимал за плечи младшего, светловолосого подростка.
– Это вот мой...
– ткнул в светловолосого Серж.
– Вернее, станет моим отцом, когда вырастет. Правда, похож?
Я молча кивнула. Я смотрела на брюнета с лихими усиками и мне хотелось заплакать. Может быть, мне хотелось остаться с этой фотографией один на один и плакать очень долго. Даже имени его я не знала. Только об одном проговорилась мама, да и то случайно: он был жгучим брюнетом. Да мало ли их, жгучих? С лихими усиками... К тому же, если он остался жив, то почему исчез? Почему не разыскал семью?
– А может, не мог? Может, его из немецкого лагеря сразу в наш хапанули? Мало таких случаев было?
– Что, твоя мама сидела?
– тихо спросила Адель Мехиаэльевна.
– Нет. А впрочем, не знаю: если бы она и успела отсидеть, то вряд ли сочла бы необходимым рассказывать об этом мне. Но во всяком случае, мне известно, что выросла она в детдоме.
– Должно быть, из семьи репрессированных?
– догадалась Адель Мехиаэльевна.
Я молча кивнула. Разговаривать не хотелось. Не то, чтобы я вот так сразу вдруг поверила в это решение загадки... Да и не бывает так... Плывя по океану из Сан-Франциско в Сау-Сэлито, ну и пусть это не совсем океан, а только залив, воды все равно хватает... В любом случае, плывя из Сан-Франциско в Сау-Сэлито, случайно встретила единственного и самого близкого родственника из Москвы... И случилось же так, что эти двое полюбили друг друга...