Ступеньки в небо
Шрифт:
– Ещё встретимся, - пообещал Вадим.
– Потом всё поймёте. Возвращайтесь.
Внезапно, всю меня охватил трепет, который, постепенно материализовываясь, стал превращаться сначала в частые, все более сильные, все более учащавшиеся вибрации, а в конце - в озноб всего тела.
Мы с Сержем лежали на софе в его квартире, плотно прижавшись друг к другу, обоих нас била крупная дрожь.
– По крайней мере, я теперь понял, почему всякие ведьмовские шабаши сопровождались оргиями, - сказал Серж.
– Здрасьте, - отозвалась я. Кто о чем.
– Нет, правда... Точно, с чем-то секс связан, чего мы еще не знаем.
– А что мы вообще знаем? Я хотела сказать, что мы знали до сих пор? Бредем по жизни, как слепые котята, думаем о деньгах, о благах, черт
Мой страх потерять Сержа улетучился, ведь теперь было, правда, неизвестно откуда появившееся знание: что бы с нами не случилось дальше, я пройду остаток своего пути, не плача, не стискивая зубы, а стараясь по максимуму осмыслить и освоить все то, что вот сейчас начало укладываться в голове.
Например, любовь и уверенность в правоте Провидения, Я чувствовала размягченность и непонятно к кому благодарность. Исчезли куда-то ненависть и злоба: душу мою теперь переполняла жалость. Одна сплошная жалость: к Вадиму, который, может быть, был моим отцом, а может, и не был, а если не был, то к отцу, которого я никогда не знала, а теперь простила и отпустила с миром; к матери, которая до могилы была погружена в свой маленький, своим же страхом созданный мир, и потому никогда не испытывала счастья, но которая, пусть по-своему, но все-таки любила меня, а сейчас я, наконец, каким-то шестым чувством поняла ее и тоже простила. Я вспомнила, пожалела и простила учителей, недостойных быть учителями, но на собственные муки ставших ими по каким-то своим причинам. Я видела сверстников, одного за другим; и Его, мою первую любовь, извечную мою муку, как бы ни сложилась его жизнь, я пожалела, остро, всем сердцем - и так же, всем сердцем ощутила, что потихоньку все мои беды и обиды остывают, отодвигаются, покидают меня совсем... Я пожалела и Гленду, и Соню-диллершу... Осталась только последняя боль: та маленькая девочка из парка и ее, такая же маленькая мучительница. Я подумала и пожалела обеих. Ведь кто на самом деле знает, что должно происходить в душе, чтобы этой душе хотелось и доставляло удовольствие вызывать и видеть чужие слезы! А еще мне стало жаль сильных мира сего, и тех, кто накапливал блага, идя ради них на любые подлости, совершенно не зная, даже не имея представления о том, что совсем рядом, рукой подать, существовал другой мир, в котором блага мира этого превращались в смешные безделушки, не играли роли, а доступ туда был открыт немногим, и открылся почему-то мне и Сержу, вот сейчас, случайно, а может, наоборот, с какой-то неведомой мне целью.
Потом я вспомнила и пожалела Алекса, с которым, и это я знала наверняка, меня и Сержа связывали столетия, а может, даже эпохи боли и столько взаимных обид, и взаимной мести, и столько жизней и смертей, и с которым я должна была примириться. Не просто должна - обязана, потому что это и было одной из главных моих задач в этой жизни, - примириться с Алексом. Значит, вот, что это такое: подставить левую щеку, когда тебя бьют по правой! Научиться, если не прощать, то хотя бы не желать мстить; ах, Карамазов, сукин ты сын, ведь все-то не так ты выстроил, все на самом деле выстроено по-другому, не в крови замученного ребенка дело, а в чем? А вот это-то еще предстояло понять.
В заключение, несмотря на то, что мне так еще не удалось пожалеть и простить одно единственное существо, - себя самое, все же на какое-то короткое мгновенье передо мной предстал Черный Человек. Он помолчал, затем горестно махнул рукой, как бы прощаясь, а после этого, так и не произнеся ни единого слова, медленно растворился в воздухе.
– Сережа...
– тихонько позвала я: - Сережка... Сереженька...
Глава 15
– Девочка моя.
Кто бы еще неделю назад предсказал мне, гадалке, что в голосе Сержа способна сквозить такая
нежность, я б засмеялась тому в лицо.– Оттаяла, - удовлетворенно подытожил он.
– Неужели оттаяла, наконец?
– Не знаю, - честно ответила я.
– Скорее, начинаю вспоминать. А вместе с памятью приходит ясность.
Я подумала и добавила: - Я осознаю, понимаю и принимаю.
Господи, как под резцом неведомого скульптора, что только не выявлялось теперь в моей, с каждой минутой все более и более прояснявшейся памяти!
– Я тоже, - вздохнул Серж.
– Что ж, выходит, ты права. Деби твоя права. И настоящее объяснение - действительно все, что я считал антинаучным...
Упавшим голосом он произнес, чуть ли не по слогам: - Реинкарнации. Господи, какой же я был дурак. Болван, - поправил он себя.
– Впрочем, не понимаю...
В его тоне не было раздражения, он и в самом деле, просто не понимал, а ему так хотелось разобраться.
Да и кому из нас, смертных, дано проникнуть в таинства высших миров? В лучшем случае, - мимолетный, будто подслушанный разговор, туманный намек, о котором нужно думать, читать, беседовать, снова думать, размышлять, нанизывая крупицы случайных видений, чужих откровений или путаных комментариев на ускользающий стержень логики, а истина все равно остается огромной, скрытой, непостижимой.
– Не понимаю, - повторил Серж опять.
– Почему от раза до раза надо забывать? Не лучше было бы, чтобы человек рождался, помня все свои предыдущие жизни?
Он прикрыл глаза, как бы размышляя, затем открыл. Вид у него при этом был совершенно отчаявшегося человека. Глубоко вздохнув, он помотал головой и сказал: - Хотя, с другой стороны, может это и правильно. Хотел бы я позабыть все, что мы с тобой натворили, с тем, чтобы уже вообще никогда не вспоминать.
В книжках, которые мне давала Деби, были попытки дать ответ на этот вопрос, но мне почему-то никак не удавалось, во-первых, до конца осмыслить фразы, которые, насколько известно из литературы же, оплачиваются по количеству слов, а во-вторых, четко запомнить, с тем, чтобы сформулировать ответ именно так, как там. Я и сказала, коротко, по-своему, додумывая на ходу и стесняясь чувством собственной тупости: - Может, потому, что необходимо всякий раз приходить чистым? Говорят же, невинны, как дети...
– Ничего себе, чистота, - мгновенно возразил он.
– Все равно же, несем в себе все... Систематически накапливаемый груз преступлений, противоречий, раскаяния, ненависти и любви. Из жизни в жизнь тащим... Как Сизиф, все пер и пер в гору свой знаменитый булыжник... Согласись, во всем этом есть что-то от Сизифова труда... И ведь каждый же человек, наверно, каждый ощущает, что есть что-то, пусть глубоко запрятанное, но существует, и оно-то и является главным... Разве нет?
– Не думаю, чтоб каждый...
Как тут было удержаться от презрительной усмешки, на которую Серж мгновенно отреагировал: - Ах ты, сноб...
Он одобрительно улыбнулся.
– После всего - сноб.
– И этим я горжусь!
– Подумаешь, нашла чем гордиться.
Чтоб я не обиделась, он быстро добавил: - Я, впрочем, тоже... как ты. Оба мы с тобой снобы неисправимые...
– Ты мне льстишь, - усмехнулась я.
– Я и не подозревала, что мы так похожи. Тем не менее, ответь мне, пожалуйста, дорогой сноб, много мы с тобой чувствовали до злополучной поездки в Сау-Сэлито?
– Почему злополучная?
– удивился Серж.
– Разве это плохо, что мы встретились, уж не знаю, случайно или...
– Случайно???
– перебила я.
– Вот именно.
– Со словами, "Здрасьте, я ваша тетя", он звонко чмокнул меня в щеку.
– Согласись, наша встреча была предопределена!
– Ещё бы! Но вот почему нам припомнились прошлые грехи именно сейчас, будто в нагрузку к друг другу, да еще так жестоко? Жили себе не тужили.
– Это ты-то не тужила?
– Ну, ты не тужил... А кстати, где же справедливость? Вместе ведь все... Нет, не надо справедливости, не хочу, чтобы ты маялся наподобие меня. И все-таки, Боже мой, сколько крови! Я и ты, неужели мы способны пролить кровь?