Ступеньки в небо
Шрифт:
– Почему? Наоборот.
Мы обнялись, зеркально отстранив сигареты, и немного помолчали.
– На самом деле - это невероятно, - отлепившись, чтобы затянуться, сказал Серж.
– Просто невероятно, чтобы так все скрестилось.
– Да, - согласилась я.
– Так не бывает.
– Но теоретически тут нет ничего невозможного, - размышлял он.
– Ведь мог Вадим попасть из фашистского лагеря прямиком в советский...
– Таких случаев сколько угодно.
– А тогда он не стал бы искать своих, - сказал Серж.
– Это уж точно. До пятьдесят шестого не стал бы рисковать семьей. Вопрос в том, что произошло
Когда Серж в очередной раз затянулся, дым попал ему куда-то не туда, заставив натужно закашляться и немного помолчать. Я тоже затянулась, насколько позволяла моя тонкая слабосильная сигаретка.
– С другой стороны...
– сказал Серж.
– Даже, если невероятное в данном случае оказалось возможным, и твоим отцом действительно стал Вадим, то во-первых: почему твоя мама называла его подонком? Судя по рассказам отца, он был порядочным и благородным человеком. Не мог он бросить на произвол судьбы своего ребенка.
– У моей мамы любой антисоветски настроенный человек назывался подонком.
Признание это вырвалось у меня без особого энтузиазма.
– Даже не обязательно, - антисоветский... Она могла и не признаться ему вообще... Насчёт меня.
– Как?
– А вот так. Исчезнуть - и привет. У советских собственная гордость.
– Надо же...
– Серж покачал головой.
– Раньше, когда я слыхал про такие истории, я думал, что со стороны женщины - это очень благородно: исчезнуть, не связывая, и так далее... А теперь вот впервые пришлось взглянуть на это дело совсем с другой стороны.
– Чего тут рассуждать?
– сказала я.
– Все уже позади. Я уже выросла. И, скорее всего, это не Вадим. Или не ваш Вадим.
– Слушай!
– глаза Сержа округлились.
– А давай погадаем! В качестве последнего средства!
– Нельзя на себя гадать, - не без горечи, ответила я. Со дня знакомства с Сержем, я частенько об этом подумывала.
– Надо попробовать медитацию. Если получится... Это единственное, что я вижу.
Мы затоптали окурки и сели в машину. Серж включил мотор, а потом стал вглядываться в заднее зеркало, медленно выдвигаясь из стоянки. Я подождала, пока мы не выползли на улицу и не поехали вперед, уже с нормальной скоростью.
– А во-вторых?
Пришлось перекрикивать звон монет: именно в тот момент машину резко дернуло на повороте.
Только сейчас я подумала, что Серж выпил, и выпил за маминым обедом не так уж мало. Говорил он, правда, вполне трезво, но машину заносило на каждом углу. Мне вспомнилось то, что до сих пор я усердно старалась выбросить из головы: советы Деби не ехать в Рино, а потом взгляд Анжелы мне вслед и как качала головой старая гадалка. Рино не Сан-Франциско, до дома Сержа было совсем не далеко, тем не менее я отчаянно вцепилась в ручку на дверце, и все равно чувствовала, как меня мотает, болтает и укачивает опять до тошноты.
Справившись с очередным креном, Серж спросил: - Что - во-вторых?
– Ну, о Вадиме ты говорил "Во-первых", - напомнила я.
– А...
– протянул Серж.
– Я думал, это было давно и неправда... Впрочем, ладно; наверно, во-вторых тоже о нем. Я хотел сказать, что если даже все так закручено, что это действительно Вадим, то, значит, мы с тобой - двоюродные, да и то только по отцам. В этом
– А общие сны? Тоже генетический набор?
– А кто, собственно, знает на сто процентов природу снов? А вдруг?
Я покачала головой: - Не нравится мне эта идея. То есть, насчет генетического набора - тут действительно все может быть, только я хочу сказать, что одно это ничего еще не объясняет: должно быть что-то еще.
– А что еще?
– Что такое вообще человек?
– сказала я.
– Слушай, да не дергай ты так, ты мне все кишки уже вымотал. Сейчас как заблюю тебе машину, не посмотрю, что у нас одинаковые сны.
– Извини, - вскричал Серж.
– Это яма какая-то непредвиденная. Ну прямо Россия, да и только.
– У тебя вообще вся дорога - это одна сплошная яма.
– Я сказал - извини. Да тут уже близко, не ругайся, терпи, казак.
– Я не ругаюсь, - уже миролюбиво сказала я.
– Это у меня крик души.
– Так что там насчет человеков?
– напомнил Серж, когда мы, наконец, въехали во двор его дома, запарковались и он выключил мотор.
Я с облегчением откинулась на спинку кресла.
– Ты только не обижайся, - начала я.
– Не сердись, ладно? Только в Тахо я сама поведу.
– Ни за что!
– гордо вскричал Серж.
– Еще пару миль - и ты привыкнешь.
Оставив пока вопрос открытым, мы вылезли из машины, отдышались. Вернее, это мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов. Серж, по-моему, даже не подозревал, что не все в порядке с его умением править автомобилем.
Уже в квартире, он опять переспросил: - Так что такое - человек?
– Мне кажется, что не просто тело, которым управляет мозг. Ты трогал когда-нибудь мертвеца?
– Да, - быстрым шепотом проговорил Серж.
– Целовал отца в лоб.
– Так вот: что такое тело без жизни? Глина и есть. Не просто холодная - застывшая, неподатливая.
– Да, - сказал Серж.
– А ведь правда. Я тоже тогда думал и поражался. Когда трогаешь живую руку, она не только теплая, она еще мягкая... Даже, если жизнь в ней едва теплится, все равно, чувствуешь, что это живое. Я еще тогда думал, почему именно глина? Именно на глину и похоже... Когда мертвое...
Он надолго задумался.
– Мертвое и есть. Предмет неодушевленный.
– О чем и разговор, - согласилась я.
– Нечто делает мертвое живым. Нечто заставляет сердце начать гнать кровь, а нервы - передать первый импульс. Если искусственным путем сделать тело и напичкать его готовыми к работе органами, его надо включить, дать толчок, чтобы органы начали действовать. Значит, все же душа? О чем бы там ни картавил ленинский материализм.
– Ну? И к чему же ты ведешь?
– прошептал Серж.
– А вот к чему, - ответила я.
– Помнишь, что ты говорил о компьютере? Что плюсы-минусы обозначают жизнь. Может, и генетический код так же? Только человек - не компьютер. Тут не программа определяет информацию, а наоборот: для души заранее составляется план, программа развития в этой конкретной жизни. Включающая и программу развития тела. И записывается эта программа в виде генетического набора.