Город без надежды
Шрифт:
"Маленькая глупая девчонка", - он ясно дал понять, кем меня видит.
Ужасно захотелось, подтверждая характеристику, хотя бы попинать диван, но вместо этого я только прошлась по комнате. Привязанность, которую прививал к себе уже мёртвый Красавчик, пичкая изменяющими восприятие таблетками, была совершенно иного рода. То была игривая одержимость прикормленного зверька, назойливая, почти бездумная. Теперь же были ясные, легко определимые чувства: горечь, обида, немного злости. Что ж, и с этим можно жить.
Я отворила шкаф и, движимая неким странным желанием, выбрала нечто шелковистое и ажурное, чему даже названия не знала. Быстро скинула одежду и проскользнула в это невесомое. Вещичка провела собой по коже, холодя, вызывая армии мурашек. Я провела руками по груди
– К тебе-то он, конечно, не относился как к докучливому ребёнку, - произнесла вслух, обращаясь к этой роскошной вещи как к реальной собеседнице.
Лунное свечение молоком втекало в большие окна. Было так непривычно ярко, что мелькнула ленивая мысль подняться и закрыть жалюзи. Вместо этого только выше натянула покрывало.
Должно быть, она была очень красивой. И умела носить красивые вещи. А ты просто маленькая глупая девчонка, Виллоу...
Сознание кануло в разлитое вокруг мерцающее молоко.
Откровенность
Крадучись пробираюсь между расписанных граффити стен, захламлённых тупиков. Страх, не идущий в сравнение с тем, что сопутствовал при вылазке в Рай, щурится из подворотен, толкает в спину.
Высоко над головой проносятся два гравимобиля, гремя искажённой расстоянием и скоростью музыкой. Вдалеке мигают по большей части неисправные неоновые вывески увеселительных заведений. Узнаю рабочие кварталы Чистилища. Я-во-сне непрерывно озираюсь. Когда ворон садится на мусорный бак, с грохотом захлопывая крышку, сердце едва не выпрыгивает из груди. Слёзы мгновенного облегчения туманят взгляд. Замахиваюсь на птицу, но ворон и не думает взлетать, только издевательски каркает вслед.
В череде клонированных ангаров и гаражей сразу отыскиваю нужный, ничем не выделяющийся среди прочих. На бетонном ограждении напротив кто-то каллиграфическим почерком вывел полутораметровые буквы "НАДЕЖДА" и перечеркнул чёрной чертой.
Отворачиваюсь, вжимаясь в жестяную, прогретую за день стену. Торопливо стучу по прорезанной в металле двери.
Он открывает почти мгновенно, точно только и ждал сигнала. Проваливаюсь в глубь ангара, вжимаюсь в грудь под форменной пропахшей бензином рубашкой. Он запирает дверь, чуть сторонится, позволяя войти дальше.
Во мне разливается пульсирующее тепло, при едином взгляде всё внутри превращается в подтаявшее масло.
Всем своим существом я люблю этого человека.
Самая обычная мастерская, заставленная разной степени исправности и побитости гравимобилями, несколькими допотопными автомобилями, запчастями от тех и этих, механизмами, банками с краской, - разве что довольно чистая. Во сне мне нет дела до окружения, важен лишь человек в нём. Решаюсь и с сильно колотящимся сердцем целую его в губы, со всей самоотдачей, на которую способна. То есть, абсолютно на всё.
Он тотчас поддаётся напору. Горячие, вмиг пересохшие губы ответно приникают к моему рту, перехватывая инициативу. Руки охватывают моё тонкое тело, втискивают в мужское, жёсткое.
Стягиваю с него бандану, вдеваю пальцы в отросшие волосы на затылке. Мы перемещаемся по мастерской, попутно задеваю какое-то ведро, а он едва не сбивает плечом стенд с инструментами.
Мне-во-сне странно и весело. Задыхаясь, немного отстраняюсь, придерживаю качающийся стенд. Человек, которого я люблю, замирает напротив, следя шальными глазами, странный, не такой, как всегда, но всё тот же, нужный. Выгибаюсь в тесном пространстве между стеной и его телом, через голову стаскивая платье.
Он накрывает мои руки ладонями, загрубевшими от работы, с въевшимися в кожу пятнами, потерянно шепчет:
– Ты достойна лучшего, Ханна...
Как будто убогость обстановки имеет для меня значение!
– Чего лучшего?
– спрашиваю с горечью.
– Звания очередной, без счёта, подстилки этого бандита, подмявшего под себя весь город?
Он отступает, мрачнея. Закидывает за голову сцепленные в замок руки. Принимается ходить по гаражу, словно пол посыпан раскалённым песком и жжёт подошвы даже сквозь тяжёлые армейские ботинки. Обречённо привалившись к шершавой стене, наблюдаю за его тщетными попытками успокоиться. На деле он только сильнее растравливает себя.
– Не могу поверить, что всё действительно так, - наконец, выдавливает он.
– Прости, Ханна, но это что-то за гранью. Твой отец не последний человек в Эсперансе...
Из горла вырывается истерический смех.
– Он в открытую предлагал отцу деньги! Сказал, что всё по закону.
Он резко оборачивается. Поверил, - понимаю я.
– И как отреагировал Ной?
– Сделал вид, что принял за шутку. Но я же говорила тебе, он всё крепче подсаживается. Его хорошо обработали. Не удивлюсь, если завтра продаст меня за пару кусков... И тогда всё точно будет "по закону". Ты редко выходишь из своей мастерской, Дэнни, - грустно улыбаюсь, идя ему навстречу.
– Всё изменилось. Всё ужасно. За последние годы жизнь превратилась в плохой сон. Давно пора проснуться, но с каждым месяцем затягивает всё глубже. Куда бы ни пошла, постоянно вижу за собой кого-то из этих ужасных типов. Я боюсь, что он перейдёт от уговоров к действиям. Припугнёт отца, надавит на него... Отец уже и так должен, ему все кругом должны. Боюсь возвращаться домой. Он сказал мне, что ему надоедает быть со мной галантным... галантным! представляешь?
– Хочу рассмеяться, но вместо этого лицо кривится в детской испуганной гримасе. Кусаю губы, чтобы не заплакать.
– Дэнни... я же с детства тебя...
– Ты была забавной проказницей, - тихо, почти шёпотом отвечает он и зарывается лицом в мои каштановые во сне волосы.
– Смешная худенькая нескладёха. Вечно лезла на всякую верхотуру, а я тебя оттуда доставал. Бегала за мной хвостиком, а я считал себя ужасно взрослым и посматривал на ровесниц... Ты была смешная. И в какую выросла красавицу.
Среди укрытых брезентом авто на пол набросаны одеяла и куртки. Ничего лучше нет, но мне и не нужно. Едва замечаю, где я, чувствуя только, с кем я.
И чем только думала, надевая это платье с бессчётным количеством мелких, обтянутых скользкой тканью в тон пуговок! Правда, любимое платье...
Он расстёгивает их все, одну за другой, пока я извиваюсь на полу, всё хуже видя над собой гаражный потолок с чередой неровно светящих ламп. Пуговки кажутся бесконечными, потому что каждый отвоёванный у платья участок кожи награждается почти невесомым поцелуем или прикосновением чертящих невидимые кружева кончиков пальцев.
Когда перед платья, наконец, распадается двумя ничем не скреплёнными половинками, уже не могу терпеть ожидание и неловким поспешным движением сама стаскиваю с себя бельё. Теперь, как в день появления на свет, на мне нет ничего.
Он раздевается, помогаю ему, точнее, больше мешаю, то и дело отвлекая поцелуями. Когда он остаётся обнажённым, со стоном откидываюсь назад.
Он проводит ладонью от моего подрагивающего колена, выше по внутренней стороне бедра, и на непривычной к касаниям коже отчётливо ощущается шероховатость его пальцев.