Бомбар-1
Шрифт:
Мальчишки приблизились к "кожаному" человеку. Тот поравнялся с раненым, который сидел на облучке подводы, свесив ноги и покачивая, как младенца, руку, толсто перевязанную тряпками. Она у него, видать, очень болела: зажмурившись и сложив губы трубочкой, раненый дул на руку, словно ее остуживал. Это был молодой парень.
– Что, Харитон, худо?
– спросил его человек в кожанке. Харитон открыл глаза.
– Та ничего, - разжимая бледные губы, ответил он. Пошевелил пальцами больной руки, добавил, улыбаясь:-Однако, ничего, Василь Палыч. Действует! Не одному еще беляку снесет голову.
–
– Не беспакойсь, Василь Палыч! Отобьемся, - ответил Харитон.
– Я все ж таки при деле.
– И он высунул здоровой рукой между грядинами телеги винтовку.
– И с левой бью! Заряжать только трудно. Ну ничего, эта загоится быстро!.. На мне, Василь Палыч, все, как на собаке, заживает.
– Командир!.. Ихний командир!-зашептал горячо Гришка мальчишкам, которые с жадной завистью оглядывали не человека в кожанке, а трубача.
Во рту у них пересохло от волнения. Это же надо, даже отряд красных им удалось увидеть!.. Они смотрели то на выгоревшую красную повязку на кубанке трубача, то на парабеллум, трубу с вмятинами от пуль и сабельных ударов, то на его тонконогого поджарого коня - под стать своему седоку, такой же молодой, не конь, а конек. Антрацитовым глазом он с шаловливым испугом косился на мальчишек, всхрапывая и раздувая ноздри, вскидывал гривкой.
– Товсь, товсь, Мальчик! Не шали!
– покрикивал на него. не оглядываясь, трубач. Обернулся командир.
– А вы чего здесь?
– спросил он мальчишек, окинув их усталым взглядом.
Лицо у Василия Павловича было худое, словно высушенное солнцем. Выпирали и бугрились широкие скулы.
– Я вас спрашиваю!
– тихо, но твердо сказал командир, а трубач насмешливо улыбнулся.
– Они из плавен прибежали, думали, шо мы их в отряд скликаем. В армию, батя, наверно, хотят, повоевать не терпится, - сказал трубач по-взрослому покровительственно и насмешливо. А сам-то он года на три-четыре был старше мальчишек!
Василий Павлович улыбнулся:
– Все трое, что ли?
– Ага!!!
– ответили ему хором.
Глаза у командира озорно блеснули. От него веяло силой, спокойствием и добродушием. Кожаная куртка блестела под солнцем. Хорошо пахло от него лошадьми и степными травами.
– Мы, конечно, хотели бы вступить в Красную Армию, - шагнул вперед Сашка.
– Но у нас тут дела есть в хуторе. А так, мы все, за что вы боретесь, знаем. Знаем даже, что победите.
– Ишь ты!
– удивленно и весело воскликнул Василий Павлович.
– Даже это знаете!.. Правильно, в победу надо обязательно верить.
– Да, - сказал Сашка.
– Мы все-все... Колька локтем незаметно дал ему под дых, а сам торопливо за него продолжил:
– Вы не смейтесь, товарищ командир. Мы действительно верим в победу.
– Очень хорошо, - мгновенно посерьезнел Василий Павлович (улыбка оставалась лишь в глубине его глаз) и повторил с нажимом: - Очень, очень хорошо!
– Они много чего знают, - вступил в разговор Гришка.
– Грамотные они, из Ростова. Они все, шо хочешь, знают.
– Да ну-у?-произнес командир и уже с интересом всмотрелся Кольке и Сашке в лица. Протянул руку: - Давайте знакомиться. Василь Палыч.
Мальчишки
поочередно, замирая от робости и восторга, вложили свои руки в его ладонь. Она у Василия Павловича была теплой, широкой и жесткой, словно вытесанной из ракушечника.– Василь Палыч! Василь Палыч!
– закричали где-то в голове колонны. Товарищ командир!
Командир обернулся. К нему пробирался юркий человек в туго облегающей черкеске. Вместо патронов из карманчиков газырей у него торчали папиросы.
– Сейчас!
– крикнул ему Василий Павлович, поднимая руку, мол, я здесь, погодите только, а сам вновь повернулся к мальчишкам. Указав на мешок, спросил: - Что это у вас?
– Та раки, - смущаясь и краснея, ответил Гришка.
– Ловить ходили.
– А-а!.. Вы вот что, хлопчики. Несите пока раков домой. А то подохнут они у вас в мешке. Жарища ведь. А вечером приходите, я вас о Ростове порасспрашиваю, договорились? Человек в черкеске уже был рядом с ним.
– Ну чего, Михейкин?
– взял его под руку командир.
– Да вот, Василь Палыч, человек тут вас ищет. Местный он, хуторской. Советует с площади уйти.
– Почему?
– Неспокойно у них в хуторе. А тут, на площади, как раэ все зажиточные казаки живут. Перережут, говорит, вас здесь ночью.
– Где этот человек?
Михейкин привстал на носках, завертел головой, как уж. Он и вправду был похож на ужа - в мягких, обтягивающих ноги сапогах-азиятах, в тесной и длинной черкеске, и сам - худой и длинный, с маленькой оплешивевшей головой.
– Вот, тот человек сюда идет.
И тут Колька с Сашкой чуть не упали.
Прямо на них... шел Гаврила Охримович.
Живой, здоровый!..
Прядь волос у него свисала из-под кубанки, гимнастерка распущена поверху и подпоясана узким кавказским ремешком с металлическими бляшками. Он был точь-в-точь как на портрете!
Здоровенный дядя, на котором гимнастерка чуть не лопалась, так распирали ее могучие плечи и грудь. Вот только... ремней с шашкой и наганом не хватало. Да и ниже гимнастерки на нем были не военные брюки, а какие-то полосатые штаны, заправленные в белые шерстяные носки. А на ногах чирики - остроносые тапочки из кожи, стянутые вокруг ступней шнурком.
– Ха-ха!
– закричал обрадованно Василий Павлович.
– Да это же Гаврила! Загоруйко! Старый знакомый!
Увидев Василия Павловича, обрадовался и Гаврила Охримович. Сойдясь, они обнялись, похлопывая друг друга ладонями по спине. Расцеловались.
Наверное, они были большими друзьями: обрадовались встрече так, что у обоих повлажнели глаза.
– Ростов, мастерские помнишь? Наш котельный цех, где горбили, а? Балку нашу, Камышевахскую! Темерник пролетарский? Помнишь, как мы тебе гуртом халупу строили, а? Как в сказке, за одну ночь! Не забыл друзьяков-товарищей?
– А как же!
– отвечал, посмеиваясь, Гаврила Охримович.
– Разве ж такое забывается?! А ты, я вижу, тоже в степь подался?
– Жизнь!
– развел руками Василий Павлович.
– Не ушел бы при Каледине, так при Краснове давно бы с семьей на том свете был. А ну сколько они нашего брата-рабочего повешали на фонарях! Ох, и зверствуют сейчас, Гаврила, за Темерником!..