Бомбар-1
Шрифт:
– А с продуктами как?.. Крупой, фуражом поможешь?
– Да придумаем шо-нибудь.
– Ну спасибо, Гаврила, что выручаешь.
– Когда уходить думаете?
– Да вот переночуем. Заморились дуже люди, вторые сутки идем. Перед зорькой, думаю.
– Эге!.. Ты вот шо, - приглушая голос и придвигаясь ближе к Василию Павловичу, заговорил председатель хуторского Совета.
– Уходи не на рассвете. А чуть позже. Завтра скачки у нас будут, весь народ на выгоне соберется. Вот тогда вы и уйдете, так незаметней будет. У нас тут слушок есть, шо казаки подниматься завтра
Мимо них проехала арба с высокими ребристыми бортами. Сверху было натянуто одеяло, в его тени лежали раненые.
Колонна уже въехала в улицу, которая шла под гору, и арба с окружающими ее всадниками была последней.
Василий Павлович и Гаврила Охримович, тихо переговариваясь, двинулись вслед. Мальчишки, подхватив мешок с раками, - за ними, по-над забором из камыша, где не так убийственно жгло солнце.
У высоких камышовых заборов они почувствовали, что дома обитаемы, и за всем, что происходит на площади, наблюдают сквозь приотворенные ставни и щели в заборах.
– Ну, большевички, держитесь!
– угрожающе прошипели где-то рядом с мальчишками.-Устроим мы вам... Попляшете! Говорил это взрослый человек. У следующего забора мальчишеский голос тявкнул:
– Кацапы! Ваксоеды!
А из-за другого-весело, с нажимом на "г", издевательски пропели:
– Г-гришка, г-гад, подай г-гребенку, г-гниды г-голову г-грызут!
Гришка вздрогнул. Со сжатыми кулаками бросился к лазу в заборе, но там уже никого не было.
– Кацап!
– Расказаченный!
– Голодранец!
Казалось, злые крики раздавались во всех домах, за всеми заборами.
Гришка затравленно оглянулся, в глазах у него стояли слезы. Почувствовали себя на безлюдной и прокаленной зноем площади бесприютными и Колька с Сашкой. Они ощущали на себе взгляды. Будто сквозь все прорези в ставнях домов, оставленных для продыху, сквозь щели всех заборов на них были нацелены винтовки. Достаточно, казалось, сделать какое-либо неосторожное движение, и тотчас отовсюду грянут выстрелы.
ВРАГИ
Заборы кончились. Потянулась изгородь из плотно стоящих друг подле друга стволов колючего держи-дерева. Шеренга их спускалась со взгорья площади полого вниз, сливалась с зеленью камышей, которые простирались в низине до самого горизонта.
По левую сторону в беспорядке, то выбегая на середину улицы, то прячась в купе деревьев, лепились низкие белые хаты. Не дома, а землянки, похожие из-за своей скученности и беспорядка на колонию ласточкиных гнезд. А по правую возвышалась стена из колючих деревьев.
Ветви держи-дерева с длинными и ершистыми колючками так плотно переплетались между собой, что с трудом можно было разглядеть за неприступной стеной ухоженный сад.
Сад был такой просторный, что стоны иволг отдавались в нем многократным эхом. Из сада веяло медовыми запахами. Краснобокие и золотые яблоки своей тяжестью сгибали ветки, низко висели над вспаханной землей, покачивались...
Гришка выпустил угол мешка. Колька и Сашка
оглянулись-глаза у Гришки блудливо блестели, палец прижат ко рту. Согнувшись, он с опаской смотрел в спину Гавриле Охримовичу.– Хлопцы!..-зашептал он умоляюще.-Вы ходить пока... с батей! А я мигом,-Гришка кивнул на сад; -Смотаюсь!.. Сейчас усадьба будет, так я вас за ней догоню. Не могу, понимаете, - оглядываясь на яблоки в разрыве изгороди и облизываясь, признался он.
Мальчишки не успели ему ничего ответить, как он упал животом на землю, нырнул под колючки, извиваясь, пополз под ними.
– Батю догоняйте!
– чуть слышно сказал он уже из-под яблони.
– Если спросит, скажить, шо до ветра...
– и исчез в саду.
Гаврила Охримович и Василий Павлович были уже на краю взгорья, там, где площадь оканчивалась и начинался спуск в улицу. В зеленой стене деревьев показался широкий разрыв - распахнутые ворота в сад. Привалившись к столбу у ворот, стоял какой-то брюхатый мужик, смотрел на движущееся по улице воинство.
Увидев мужика, Гаврила Охримович остановился, громко сказал Василию Павловичу:
– Ну езжай! А мне вон, - кивнул в сторону ворот, - побалакать надо.
Что-то добавил еще, но тихо, и командир отряда заспешил к арбе, которая уже затарахтела, подпрыгивая на колдобинах.
Гаврила Охримович постоял, глядя ей вслед, и потом с какой-то ленцой, загребая кожаными чириками-тапочками пыль, направился вразвалку к брюхатому, к которому в этот момент по-над деревьями подходили и Сашка с Колькой. Отношения у Гаврилы Охримовича с брюхатым, видать, были не простыми. Улыбаться мужику он начал загодя и вид на себя напустил уж больно какой-то простецкий.
– Здорово, Мирон Матвеевич!
– закричал он мужику у ворот, вскидывая руку и помахивая ею, растопыренной, в воздухе
Брюхатый не ответил, ждал, когда к нему подойдут. Кубанка у него была надвинута на брови, глаза в тени. И оттого казалось, что усы и борода торчат прямо из кубанки. О столб он опирался плечом, ноги переплел, живот, туго натягивая цветастую рубаху, вываливался из брюк и свисал, как подошедшее тесто из кастрюли.
– С наступающим праздничком вас, Мирон Матвеевич! Брюхатый отвалился от столба, утвердился на земле на коротких и кривых ногах, открывая лицо, сдвинул кубанку на затылок. Пухлые щеки подпирали ему глаза так, что видны были только узенькие щелки.
Мужик улыбался. Да хорошо и радушно так, будто только что попробовал сладкого.
– Здорово, здорово, Гаврила!.. И тебя с тем же, - проговорил Мирон Матвеевич писклявым голосом.
"Тоже, наверно, из бедных казаков",-подумал о нем Колька, оглядывая его ситцевую рубаху, простые штаны и такие же, как у Гаврилы Охримовича, чирики.
Колька стоял между председателем хуторского Совета и брюхатым, посматривая при разговоре взрослых то на того, то на другого. Последний опустил руку Кольке на голову. Колька не воспротивился, хотя и не любил, когда его гладили по голове. Но когда почувствовал, что рука его не гладит, а сжала волосы между пальцами и как бы пробует - крепко ли они держатся, он высвободился, всмотрелся в лицо мужика.