Чтение онлайн

– Василий Павлович! Гаврила Охримович!
– заметался между ними Колька, а распоротые штанины - вслед за ним, как подол юбки.
– Вы не обращайте на него внимания. Он немного того...

Колька покрутил пальцем у виска.

– Он тронулся малость. Блаженный он! Но то, что он говорил, это правда. Честное пионерское! Вы догоните красных. Спешите! Сделайте только так, как мы вам сказали. Я вас очень прошу.

Голос у Кольки задрожал, и он впервые в своей жизни чуть не расплакался.

– Будет, будет, хлопчик!-успокоили его.-Мы верим. Не реви, мужику слезы не к лицу. Не хорошо нам тут мокреть разводить.

Над картой вновь склонились, а

Колька попятился к двери.

– Чудные хлопцы какие-то. Слова у них...
– сказал Василий Павлович негромко Гавриле Охримовичу, но Колька, затаившись на улице у двери, все слышал.
– И вправду, видать, блаженные.

– С горя, мабуть, - ответил Гаврила Охримович.
– Из самого же Ростова идут. Избитые, в синяках, рваные. Досталось горя хлебнуть. А горя нынче столько, шо и у взрослого ум за разум заходит... А они ж хлопчики ще, хвантазеры...

В комнате замолчали.

– Ну что ж, - послышался вновь голос Василия Павловича.
– Хоть так, хоть эдак, а нам - по плавням идти. О красных на Таманском полуострове и я слышал. А если правда то, что хлопцы о Тоннельной говорят, то тем лучше.

– Да,- согласился с ним Гаврила Охримович, - шлях у вас один, - и через минуту добавил задумчиво: - А мне тут придется партизанить, не бросишь же раненых та детей с бабами!.. Однополчане должны сойтись, с кем на германском фронте пришлось в окопах сидеть. Отбиваться будем!

– Не отбиваться, а сидеть нужно тихо в камышах,-по-слышался из глубины хаты женский визгливый голос. Это заговорила жена Гаврилы Охримовича, худая, с заплаканными глазами женщина.
– Прижухнуть и сидеть, будто и нет вас. Вояки! Не навоевались еще!

– Ты, мать, помолчи, - ответил Гаврила Охримович.
– Не твоего ума это дело.

– Как не моего! Как не моего! Сиротами детей хочешь пооставлять?

– А я еще раз кажу, - слегка повышая голос, медленно проговорил Гаврила Охримович, - не бабьего ума это дело!.. Помолчи, когда мужики говорят... Кому ж умирать охота?-И после, когда ему не возразили, добавил грустно: - Тут хочешь или не хочешь, а воевать придется. Завернулось все так - или мы их, или они нас, середки нет. Отобъемся! Казаки, мои фронтовики, сойдутся - отобъемся.

– Чтой-то не видать твоих хронтовиков, какой день обещались, а их все нет.

– Ладно, ладно, мать. Придут. Не сегодня, так завтра. Они сами в своих хуторах, как я, будто на горячих угольях сидят. Так у нас хоть есть где сховаться - плавни рядом. А у них - степь! Того и гляди, в спину из обреза жахнут или живьем в хате спалят.

Во двор выскользнул Гришка, налетел в темноте на Кольку.

– Гайда на сено, баба Дуня нам на копне постелила, - сказал он и, оглянувшись на дверь, махнул рукой: -Ну ее!.. Мать с батей лаются. Отсталая она у нас, стратегии не понимает. Одно слово - баба, разве ж она казака поймет?

ПОД ЗВЕЗДАМИ

Сашку они нашли на копне сена, что стояла позади хаты. Там, наверху, бабушка расстелила для них колючее рядно и теплое одеяло из цветных лоскутьев. Спать на сене укладывался и трубач, сын Василия Павловича. Увидев его, Колька ничего не сказал Сашке, лишь наддал ему в бок, мол, погоди, я с тобой еще не так поговорю.

Все вчетвером они укрылись одним одеялом. И только улеглись, как во двор вышли Гаврила Охримович и Василий Павлович.

Спать они собирались под копной.

Все небо усыпано большими и малыми звездами. Да густо так, будто они, роясь, терлись друг о друга, крошились, и весь небосвод от горизонта до горизонта наполнялся светящейся звездной пылью.

Под

копной долго говорили о том, как и что нужно сделать завтра. Говорили тихо, так, что наверху слышались лишь отдельные слова. И оттого, что о завтрашнем дне говорилось шепотом, остро чувствовалась настороженная тишина, в которой затаился на взгорье хутор...

Верещали сверчки, где-то в плавнях изредка вскрикивала спросонья какая-то птица, двигались звезды в безлунном небе.

– Да-а, - вздохнули под копной. Это был голос Василия Павловича.
– Много нам еще придется горя хлебнуть, много!..

– Не кажи, - поддержал его Гаврила Охримович.
– И доживем ли до того дня, когда все кончится?..

Сено захрустело, хуторской председатель повернулся лицом к небу, разбросив руки, мечтательно произнес:

– А зирочки горять!.. Светють. И потом будут гореть, когда нас не станет. Жизнь получшает, а нас не будет.

– Да тут уж о себе не думаешь, - сказал Василий Павлович.
– Сам уж как-нибудь. Главное, чтоб хоть дети наши, внуки счастливую жизнь увидели.

– А самому шо? Увидеть не хочется?
– возразил с коротким смешком Гаврила Охримович.
– Хоть краем глаза поглядеть? Глянуть да потом бы и, шут с ним, на тот свет можно.

Колька встрепенулся: "Вот оно! Значит, и его прадеду хочется побывать у нас..." И радуясь тому, что как вовремя они с Сашкой залетели в восемнадцатый год, он прислушивался уже к каждому слову.

– Ну что ты, Гаврила!..-рассмеявшись тихо, сказал Василий Павлович. Конечно, хочется. Вспомни, как мы в Ростове жили, халупы наши да как горб гнуть приходилось в мастерских. Да война потом, кровь, вши... Ведь по-людски и одного дня не прожили. Так... колотились! Одно только и радостно вспомнить забастовки наши, хоть тогда гуртом чувствовали мы себя людьми... Я вот, знаешь, сейчас, как цыган, можно сказать, живу. Людей веду. В нас стреляют, а мы идем. И вот... понимаешь... может, только смерть у нас впереди, а мы все довольны. Честное слово! Не знаю почему, а вот счастливый я сейчас! Может, вольным наконец себя чувствую, никаких хозяев надо мной, сам себе голова. Человек я сейчас, понимаешь?!

– А шо ж тут не понять. Очень даже понятно, Василь. Но я вот о чем сейчас думал... О хлопчиках этих приблудных, шо баба Дуня привела. Вот они говорили, шо ни казаков, ни богатых не будет, все равными будут. А ведь верно они кажуть, а? Хоть и хвантазеры они, но ведь верно! И шо грамотными все будут, и никто никого давить не будет. Справедливость, одним словом, как Ленин Владимир Ильич говорит. Верно хлопчики кажуть, мы ж как раз к такой жизни и правим, а?

– Эт то-очно!
– подтвердил Василий Павлович.
– Должна же когда-нибудь справедливость настать. Иначе нельзя! Да и сколько может трудовой человек терпеть? Сколько же это людей - да и каких людей!
– за эту мечту погибло? Пора бы уж, а? Должно же и у нас счастье быть.

– А мы теперь победим!
– сказал твердо Гаврила Охримович.
– Весь мир поднялся, вся голытьба. Назад в ярмо нас уже не загнать. Победим мы, Василь! Об этом даже и думать не нужно.

– Дай-то бог! Хоть и не верю я в него, бородатого, ко дай бог!
– вздохнул Василий Павлович и, поудобнее укладываясь, добавил: - Ну что? Давай спать? Завтра день у нас веселым будет. В особенности у тебя. Под копной затихли.

Звезд в небе вроде прибавилось. На земле посветлело, табор стал виден темными пятнами. Что это - каждое в отдельности, - разглядеть невозможно, и лишь по звону уздечек можно было догадаться, что там ночуют кони.