Бомбар-1
Шрифт:
Павло осклабился, усмехнулся в сторону отца.
– Это вы только ушами хлопаете. В других хуторах не ждут, когда войско придет. Они, - Павло кивнул на Гаврилу Охримовича, - с вами не будут цацкаться. Я встречался с ними, знаю. У них разговор короткий - к стенке!
– Ну ты уж, Павло, скажешь, - проговорил председатель Совета.
– Можно и без этого.
– А нам с вами - иначе нельзя!
– отрубил Павло.
– Почему это?
– Потому как вас, голодранцев, в три-четыре раза больше, чем нас! Говорить с вами нужно только пулями!
– А языком, шо ж, нельзя?
– Нельзя!
– Шо ж, спасибо и на этом, - серьезно и спокойно отве-тил Гаврила Охримович. Он их не боялся.
А Мирон Матвеевич и Павло смотрели с лютой ненавистью на него и боялись!
"Почему они такие? Почему?"-думал Колька, заглядывая во двор.
Земля там была вытоптана, много скота и птицы держал Мирон Матвеевич! Влево, за изгородью держи-дерева, громоздились сараи: оттуда слышались мычание, рев быка, блеяние и перханье овец, звяканье уздечек.
По двору бродили куры, гуси, утки, индюки. А справа, перед лужайкой, где Павло джигитовал иноходца, стояла про-сторная и приземистая хата под почерневшей и заросшей зеле-ным мхом камышовой крышей. Крыша, казалось, давила стены, и они под окнами выпирались дугами.
Окна хаты, как глаза у Мирона Матвеевича, будто подпирались жирными щеками и смотрели из-под крыши на мир неприветливо, зло,
Богатый двор! Но Кольке стало смешно, ну и что же, что полно во дворе и коней, и овец, и коров, и птицы! Зачем им столько?!
Припоминая рассказы деда Гриши, который мальчишкой бывал в доме Мирона Матвеевича, представил и все, что есть под крышей - окованные медными полосами сундуки, кровати с шишками на спинках, горы - под потолок!
– пуховых подушек, лезгинские ковры, старинные шашки, ружья и пистолеты. Полусумрак комнат. Неяркий свет от керосиновых ламп. Павла и Мирона Матвеевича у стола, наевшихся и напившихся, не знающих, чем заняться вечером. Наелись и - спать.
Одни, как байбаки, в своих темных норах!
И вот держатся Мирон Матвеевич и Павло за свое, не уступают места людям таким, как Василий Павлович и Гаврила Охримович, которые хотят изменить жизнь. Живут атаман и сотник как собаки на сене: сам не гам и другому не дам.
Видел Колька затуманенным взором широкое поле, трудятся в нем с песнями люди. Пашет землю бородатый и могучий старик - диду Чуприна. Ветер треплет его седые и длинные, как у Тараса Бульбы, усы и чуб. Дид выпрямляется над дер-жаками плуга, оглядывает поле из-под распухшей от труда руки. Жаворонки над ним звенят, степь терпко и пьяно пахнет. Хорошо жить и трудиться на земле!.. И всем хватает в ней места, всех обласкивает теплом солнце и обвеивает пахучим ветром - живи, радуйся!.. Ведь что же хотел дид Чуприна? Жить, пахать, кормить семью. Не дали! Измолотили его, старика, в поле цепами. Убили... Звери!
– Разговор у нас с вами должен быть коротким. Вот какой, - Павло вскинул кнутовище, словно дуло пистолета, нацеливаясь в лицо Гавриле Охримовичу.
– На мушку и - готов! И чем больше и скорее - тем лучше!
– А ты не спеши, сынок, - остановил Павла Мирон Матвеевич тихо и как будто ласково, но так, что Кольку проняло ознобом с головы до ног.
– Убить - дело нехитрое. Надо так казнить,
– И уже не сдерживаясь, закричал, затрясся: - Мы освежуем их! С живых кожу посдираем! Вы нас хозяйства лишить собираетесь, а мы с вас-кожу! На барабаны вас пустим!
– Ладно, ладно, батя, успокойся, пожалей свое больное сердце, - приобнял его за плечи Павло и принялся легонько похлопывать другой рукой по жирному животу отца. Оскаливаясь золотыми зубами, выдохнул Гавриле Охримовичу:
– Мы как-нибудь без вас, стариков, управимся. Вот сотня моя соберется завтра к вечеру, я с ними... быстро!..
Председатель хуторского Совета усмехнулся, окинул их обоих, побледневших, с трясущимися губами, взглядом, сказал:
– Добре! Душу отвели и добре. Только, Павло, слово-то последнее за нами будет! Ты сам это знаешь, потому и боишься, шо ничего сделать не можешь. Кончилось ваше время! И сейчас идут так... денечки!
Мирон Матвеевич и Павло прямо-таки задохнулись после его слов, хотели что-то быстро ответить и не нашли слов.
– Покедова, до скачек!
– насмешливо бросил им Гаврила Охримович и, не оглядываясь, двинулся вдоль зеленой изгороди, спокойный, уверенный в своих словах и силе.
"Таким, наверно, был и рыцарь диду Чуприна в молодости",-подумал вдруг Колька: несокрушимым мужеством веяло от Гаврилы Охримовича.
Павло вскинул бичом. Сашка и Колька шарахнулись с мешком от него, думая, что он ударит их, но кнутовище вскинулось и опустилось бессильно.
Мальчишки бросились вслед за Гаврилой Охримовичем.
Они видели, как из-под изгороди высунулся было Гришка, но, заметив отца, вновь спрятался. Раздувшаяся от яблок рубашка вываливалась из штанов, как живот у Мирона Матвеевича.
Гаврила Охримович, поравнявшись с тем местом, где прятался Гришка, ловко выхватил его из веток за ухо.
– Ты шо ж это, а?
– сказал он грозно.
– Батько председательствует, учит людей честно жить, а ты по чужим садам шастать?
– и, еще не остыв после разговора с атаманом и сотником, принялся трепать сына за ухо.
Трепал он крепко, всерьез. Гришка изгибался, кривился от боли и водил головой вслед за рукой так, чтобы ему не оторвали ухо.
– Батя, батя родненький! Ой, не буду! Ой, больше не буду!
– вскрикивал он. А когда отец отпустил, он со слезами на глазах признался: - Чуть вухо не оторвал!
– и с осуждением наступая на отца: -За шо? За мироновские яблоки?! За богатейские? Шо они, обедняют? Сам же говоришь, шо у них нужно хозяйство эксп... эксп...
Гришка споткнулся на трудном слове.
– Экс-про-при-и-ро-вать, - выговорил он по складам. Гаврила Охримович, отвернувшись, улыбнулся. Гришка осмелел:
– Завтра спас, а у нас - десяток яблочек-кислиц. А у Мирона вон сколько, и гниют же. Вот я и экспро-прии-ровал.
Как революционный пролетариат. Ты ж хуторскими делами занят, а кто, окромя меня, о пропитании семьи подумает? Ты?
– Будет, будет, Григорий!
– потрепал по вихрам сына Таврила Охримович. Ну погорячился, прости!.. Только шоб, Григорий, это в последний раз было. Нехорошо, сынок, по чужим садам шастать.