Бомбар-1
Шрифт:
– А сейчас куда ж правишь?
– Да вот тикаю. Из своего хутора теперь. Я на Кагальнике, на хитрой ричке Кагальничке, жил. Народ вот теперь собираю та по-над плавнями к Темрюку двигаюсь. Говорят, в Тамани целая армия наших собралась. Не пойдешь же мимо Ростова и Новочеркасска к Царицыну. Не пробьешься, а тут, по-над плавнями, авось, прорвемся. Да и народу по плавням можно собрать. Сбегается народ до кучи, гуртом же легче пробиться.
Гаврила Охримович посуровел - будто черная туча набежала на его лицо. Лоб прорезала морщина, глубокие складки легли и вокруг усов. Колька только сейчас заметил, что и
– Надолго это? Как думаешь?
– спросил председатель хуторского Совета Василия Павловича.
– Надолго нас беляки обложили со всех сторон?
– Да нет, - задумчиво ответил Василий Павлович.
– Я от Кагальника иду, считай, от самого Ростова... И вижу, где они с войсками стоят, там вроде крепко держатся. А так - по хуторам мелким - вольница. Беднота поднимается. Не думаю, чтоб беляки долго продержались. Продержатся они до тех пор, пока мы не соберемся в армии. А гнать их, думаю, начнут от Царицына.
"Точно! Это же надо!
– с восхищением подумал Колька,- Предвидеть так. Ведь точно же! Так и в Большой Советской Энциклопедии написано. Красная Армия прорвется из обороны Царицына. И пойдет, и пойдет- на Ростов! На Кубань!.."
К словам Василия Павловича он уже прислушивался с каким-то суеверным почтением, и вид у него, вероятно, был такой же, как у Гришки, когда тот собирался рассказывать сказку.
– На Царицын по-над Манычем-Гудило, озером соленым, много наших пошло. И шахтеры с Донбасса, из наших шахт, и казаки из сальских степей. Огромная там собралась армия. Надают офицерью, как пить дать, надают!
– Да-а... Время круто заворачивается, - протянул Гаврила Охримович, а сам руками начал себя охлопывать по карманам, отыскивая курево.
– Вечером ложишься спать, не знаешь - поднимешься ли утром.
– Погоди, погоди закуривать, - остановил его Василий Павлович.
– Успеешь еще, - а сам поманил к себе пальцем старика в огромных очках и с длинными до плеч седыми волосами.
Старик шел с каким-то ящиком, из которого торчали палки.
– Исаак Моисеевич!
– позвал его Василий Павлович.
– Будь ласка! Сделай патрет моего дружка. Он тоже с Темерника, рабочий.
– А что ж, - приветливо ответил ему старик и, тотчас раздвинув палки, установил ящик над землей.
– Извольте!
Гаврила Охримович растерялся, рванулся в сторону, словно хотел убежать от нацеленного на него круглого "глаза" ящика и старика-фотографа, который уже с головой накрывался черной материей.
– Да как-то... Василь Палыч, - заговорил он, мотая своими грабастыми руками.
– Стыдно ж, Василь Палыч. Шо ты затеял, ей пра!.. Не до этого сейчас, тут земля под ногами горит, а ты патреты задумал делать.
– Ничего, ничего!
– отвечал, снимая с себя шашку и наган, Василий Павлович.
– Земля у нас уже какой день горит, от Кагальника! А патреты для истории нужны, для внуков-правнуков, чтоб они знали о нас, вспоминали, если головы сложим... На мою сбрую одягай, чтоб покрасивше выглядел.
Гаврила Охримович, видя, что ничего не сможет поделать со своим другом, подчинился. Он быстро надел на себя ремни с оружием, выпятив грудь, уставился в аппарат. Фотографировался он, пожалуй, впервые в жизни.
"Так вот как получился портрет!"-подумал Колька, несколько
разочаровываясь в том, что в жизни все происходило проще, нежели в его фантазиях.Пока фотографировали Гаврилу Охримовича, Василий Павлович распорядился, чтобы колонна двинулась на окраину хутора.
На площади вновь все ожило, пришло в движение: заскрипели рассохшиеся деревянные колеса подвод, послышались понукания и короткие щелчки кнутами.
Обоз двинулся с площади.
– Внимание!
– закричал старик из-под черной бархатной тряпки и, высунув руку, щелкнул пальцами, как фокусник.
– Глядеть!.. Птичка вылетает!..
– И когда Гаврила Охримович готов был влезть в ящик, фотограф чем-то тихо клацнул у "глаза" аппарата, вынырнув из-под материи, объявил:-Готов портрет!
Гаврила Охримович аж взопрел от усердия, вытер со лба рукавом пот.
– Ну вот!
– будто поздравляя, говорил ему Василий Павлович, натягивая на себя "сбрую".-И увековечили мы тебя для истории. А то б прожил бы жизнь, и никто б не знал каким-таким ты был.
– И, обернувшись, старику: - Исаак Моисеевич, много у тебя еще этих... Ну, как их? Чем патреты делать?
– Не очень, - ответил фотограф.
– Вы, Василь Палыч, весь отряд же перефотографировали. Где ж я наберусь пластинок.
– Ничего, ничего, Исаак Моисеевич. Пластинки что? Так, стеклышко. А теперь на ней - человек! Живые люди, о которых память останется.
Старик передернул плечами: мол, конечно, кто с этим спорит, и, сложив треногу, затрусил вслед за тронувшейся телегой, где сидел Харитон с перевязанной рукой.
– Вот чудо, Гаврила!- сказал Василий Павлович Гавриле Охримовичу и как-то по-детски засмеялся.-Стеклышко, а потом - патрет. Убей, не могу понять! Или вот еще на пластинках голос записан. Уголь же, бороздочки, а иглу направишь в них да накрутишь как следует ручку граммофона и - пожалте, как Исаак Моисеевич говорит, орет в трубе баба какая-нибудь або мужик.
– Техника!
– ответил ему, не увлекаясь, Гаврила Охримович.
– Она все может.
– То-то ж и оно - может, а вот как?!
– Не до этого сейчас, Василь...
Солнце уже склонялось к горизонту, смотрело в глаза и пекло нещадно. От людей и земли, от лошадей дышало жаром. Воздух дрожал в мареве.
На площади у домов все также безлюдно. Лишь возле церкви, на ступенях, в тени сидели нищие и безучастно смотрели на движущихся мимо порога пеших и конных.
Широкие двустворчатые двери церкви, похожие из-за своей величины на ворота, распахнуты настежь. Видно было, что там желтыми огоньками горели свечи, блестели ризы икон, стояли старушки в черном, слышались непонятные слова.
Василий Павлович, оглядев площадь, только сейчас почувствовал, какая настороженная тишина и пустынность окружает их.
– Туго тебе здесь?
– спросил он Гаврилу Охримовича. Председатель криво усмехнулся:
– Нелегко.
– Уходить не собираешься?
– Нет, кто-то ж должен и здесь нашу власть утверждать. Василий Павлович вздохнул, с минуту помолчал, спросил:
– В плавнях будешь пережидать? Гаврила Охримович кивнул.
– Ты раненых возьмешь у меня?
– А куда ж я денусь, - ответил Гаврила Охримович.
– У меня уже целая инвалидная команда в чибиях живет. Кажный же оставляет.