Бомбар-1
Шрифт:
Глаза у Мирона Матвеевича не улыбались...
Растягивался в улыбке только обросший черной шерстью рот. Глаза же, будто злые иглы, ненавидяще впились в лицо Гавриле Охримовичу. Седые концы усов, сливаясь с клиньями густой седины по обе стороны подбородка, были похожи на белые клыки.
Рот растянут в улыбке, а клыки не спрячешь, торчат!
Колька отступил от брюхатого и уже зорко стал следить за всем: как оба собеседника держатся, о чем говорят.
Они оба - и Гаврила Охримович и Мирон Матвеевич-держались так, будто собирались играть в ловитки.
– Родычей опять встречаешь?
–
– Да, - отвечал Гаврила Охримович как бы мимоходом, а сам смотрел во двор, где по кругу бегал черный блестящий от сытости конь.
Вслед за конем поворачивался, щелкая бичом, человек. Был он без рубахи, лишь в плотно облегающих брюках и хромовых сапогах.
– Богатый ты, Гаврила, на родычей. Который раз встречаешь.
– Кто на шо, кто на шо, Мирон Матвеевич, - отвечал Гаврила Охримович, глядя, как конь, выгнув по-лебединому шею, переходит с галопа на рысь.
– Вся Расея у тебя, Гаврила, в родычах!
В голосе Мирона Матвеевича звенела уже злость.
– А шо ж, так оно, мабуть, и есть, - добродушно отвечал Гаврила Охримович, ничего не видя, кроме коня, и как будто ничего и не желая замечать. Спросил:
– Иноходца готовите? Рысь добрая!
– Ать, Ворон, ать!
– закричали во дворе, стрельнули бичом и попустили повод.
– Наметом! Наметом!
– И куда ж твои родычи идуть?
– продолжал Мирон Матвеевич медленно, словно цедя по слову.
– А не знаю... Чи на Каневскую, чи на Ростов, не знаю...-весело и как будто даже беззаботно отвечал Гаврила Охримович.
Борода и усы у брюхатого перекосились в кривой усмешке, клыки разъехались - словно волк оскалился!
– Рассказывай!.. Ростов! Каневская! Север, юг, восток и запад!..
– Много казаков завтра будет участвовать в скачках?
– спросил Гаврила Охримович, как ни в чем не бывало.
Брюхатый промолчал. А Гаврила Охримович, решив, что ответа от него не дождаться, крикнул во двор:
– Здорово, Павло!
Джигитовщик взглянул на него, кивнул. Конь уже летел, распластавшись над землей, словно и не прикасаясь к ней.
– Джигитуешь? Застоялся?
– закричал Гаврила Охримович.
– К скачкам готовишь?
Павло внезапно потянул к себе лоснящегося от пота коня. Тот заплясал на месте и попытался вскинуться на дыбы.
Ах и красавец! Тонконогий, в белых чулках, мускулы на груди у него перекатывались упруго, будто резиновые, а голова, худая, с белым пятном на лбу - звездочкой, вскидывалась вверх на тонкой высокой шее.
Конь дико всхрапывал, скалил желтые зубы и пытался укусить Павла, который освобождал от вожжи уздечку.
– А ну не балуй! Не балуй, Ворон!
– покрикивал на него Павло и, освободив от привязи, ударил коня ладонью по крупу.
– Ать, Ворон! В конюшню!
Распугивая кур, гусей и уток, что выводками бродили по двору, конь послушно побежал за изгородь из деревьев. А Павло - разгоряченный, улыбающийся, - отирая пот со лба, направился к воротам, волоча за собой по траве вожжу так, словно за ним ползла змея.
– К скачкам, говорю, готовишься?
– спросил его вновь Гаврила Охримович. Объезжаешь?
– Да, застоялся
малость. Нужно,-задумчиво и устало улыбаясь, отвечал Павло, словно Ворон все еще скакал перед его глазами.– А побывка как? Долго еще гулять?
– Да в праздник закончатся мои гулянки. Сотня соберется - служить пойду.
"Сотник! Хуторской сотник! Его казаки потом будут рыскать за Гаврилой Охримовичем по плавням!-вспомнил Колька.
– Вот же хитрый какой председатель Совета! Все узнал!
И что казаки завтра соберутся, и что Павлу скоро нужно будет уходить из хутора!"
Теперь мальчишки могли хорошо разглядеть сотника. Это был красивый молодой дядька. Широкие плечи, узкие бедра, мускулистая грудь. Брюки у Павла из дорогого материала и пошиты так, что не было ни единой морщины. Лицо открытое, продолговатое, с яркими и полными губами, нос - с горбинкой и щегольские черкесские усики.
– Сам-то ты... будешь?
– остывая от джигитовки, спросил Гаврилу Охримовича Павло и уставился ему в лицо. Чем-то затаенным, звероватым он был похож на брюхатого.
"Да это ж... хуторской атаман!
– наконец-то разобрался во всем Колька, взглянув на Мирона Матвеевича.
– Вот тебе... и бедный казак! Для маскировки вырядился".
– А як же, - еще шире улыбаясь, ответил Гаврила Охримович.
– Разве утерпишь? Кто ж честь нашей окраины защищать будет?.. На нашем краю, считай, коней пять, которых можно выставить.
– Ну если вы на клячах скакать собираетесь, тогда коне-ешно,-протянул насмешливо Павло.-Потеха!.. Как они костьми по выгону загремят. Ты-то сам на том раненом будешь? Шо тебе железнодорожники ростовские оставили?
– Да. Он, знаешь, выправился. Не ровня твоему иноходцу, конешно, но конь ничего, скакать можно... С площади сколько выставят?
– Да все!
– грубо бросил Павло, подбоченясь.
– Шо у нас коней мало?
– Эт точно, эт точно, - подтвердил Гаврила Охримович и, внезапно спохватившись, сам себя оборвал: -Ну ладно, забалакался я с вами. До завтрева!
– Э, не-ет!
– сказал Мирон Матвеевич, расставляя руки.
– Раз уж подошел, то давай по душам балакать.
– С притворным осуждением сощурился: -Шо ж это ты так, Гаврила!.. Хоть ты и работник мой, но мы с тобой теперь главные люди в хуторе. Ты - председатель Совета, я - хуторской атаман, нам есть о чем побалакать. А то, глядишь, и не увижу табя... живым, время-то вон какое. Шо вот ты антирисуешься, много ли али мало будет участвовать в скачках? Шо у тебя за антирес к этому?
– Да так, - засмеялся Гаврила Охримович.
– Интересно, я тоже ведь буду скакать.
– Э-э, нет, Гаврила, меня не проведешь. Знаем мы вас. Родычей хочешь сплавить, шоб мы их не посекли в степу, как капусту?
Павло уже остыл от джигитовки. Пощелкивая тихонько бичом, он жестко и требовательно смотрел в лицо председателю Совета, ждал ответа.
– При чем здесь родычи? Скачки скачками, а люди есть люди. Куда им путь лежит, пусть туда и идут. Хоть сейчас, хоть ночью.
– Кре-епко, значит, дают им в хвост и в гриву, шо бежать приходится, продолжал Мирон Матвеевич так, словно ничего не слышал.
– Видел я, сколько среди них раненых.