Бесстрашная Теодора
Шрифт:
Я пролежала полчаса, стараясь не забрать у Люси больше жизненных сил, чем было можно, а потом с трудом села. С тем же трудом поднялась кухарка.
— Я поставлю цветы на место, — сказала она. — А вы идите. Вы же надеетесь успеть на последний рейс дилижанса?
— Да, миссис Уилсон. И мне нужно зайти домой, чтобы забрать вещи. И попрощаться с отцом.
— Он знает, зачем вы пришли сюда?
— Нет. Он бы не позволил. Это ведь было путешествие в один конец, — усмехнулась я. — Я больше не смогу вернуться в Станингем. А мой отец только начал радоваться, что у меня все наладилось.
—
— А вы? А Генри?
Она с трудом встала.
— Я буду в норме к возвращению Эдриана. А о том, что вы сделали для Генри, кроме меня будут знать только члены семьи Брикман. Если они не захотят, больше не узнает никто, — кухарка тонко улыбнулась. — Вам пора. Вы ничего не хотите передать хозяину?
Я достала из кармана записку, второпях написанную вчера. Она превратилась в мятую невзрачную бумажку. Я хотела оставить ее на столике в гостиной, но передать сообщение через миссис Уилсон будет еще лучше: не увидит Генри. Кухарка кивнула:
— Я передам. Надеюсь, вы доберетесь без происшествий.
— Что вы скажете Эдриану?
— Полуправду. Расскажу, как за мной прибежала Мэри и как я застала вас с Генри на руках. Я только скорректирую время моего возвращения. Скажу, что, когда вернулась, вы все уже сделали. И объяснили мне, что все исправили. Я-то не должна иметь возможность это увидеть. Пожалуй, еще намекну хозяину, что вы ушли в сторону окраин, пусть устраивает там облавы сколько душе угодно.
— Спасибо, миссис Уилсон. Если бы не вы, тут не осталось бы ни одного живого растения.
Неожиданная мысль вдруг пришла мне в голову:
— Тогда, ночью после нападения, вы ведь тоже лечили Эдриана? Именно поэтому вы остались дежурить у его постели? Когда я сменила вас на рассвете, вы были совсем без сил.
Она усмехнулась:
— А вы догадливы, мисс Робертс. Поторопитесь!
Я молча обняла ее, потом выслушала пожелание удачи, поцеловала еще раз спящего Генри, который скоро должен был проснуться, и вышла на улицу. «Простит ли меня мой мальчик? Поймет ли, почему я ушла?» — задавалась вопросами я, отправляясь в новую жизнь и чувствуя себя предательницей. Я была рада, что сказала ему самое главное, и рада, что не сказала этого Эдриану.
Как могла быстро я добралась до своего дома — я не могла потом вспомнить эту дорогу. Меня шатало и подташнивало, сильно знобило, голова гудела — следы магического истощения, испытанного мной до этого лишь раз в жизни.
Когда отец увидел меня, бледную, с испариной на лице и решимостью в глазах, кажется, он все понял без слов. Очень медленно он встал и подошел ко мне.
— Я чувствовал, что этим кончится. Кому ты помогла, мальчику или его отцу?
— Мальчику.
Он кивнул.
— Почему ты решилась?
— Потому что у меня здесь больше нет будущего. Мне больше нечего терять. Помолвка была ошибкой.
Отец сокрушенно смотрел на меня.
— Расскажешь, что случилось?
— Нет, папа. У меня мало времени. Скоро сюда придет Эдриан — забрать Генри. Тебе нужно сказать ему, что мы с мальчиком ушли в парк, а оттуда пойдем сразу на Зеленую Аллею.
Он не должен знать, что я возвращалась. И вообще, на любые вопросы обо мне ты должен отвечать, что ничего не знаешь, не видел и не слышал. Возможно, тебя вызовут в Дозор — все отрицай, они ничего не смогут сделать тебе.Я доплелась до своей комнаты, где меня ждал саквояж с одеждой, документами и деньгами. Отец следовал за мной.
— Вот, папа, — я подала ему лист с инструкциями. — Я расписала тебе состояние наших финансов и инструкции по продаже дома с адресом агента по недвижимости — на тот случай, если у тебя кончатся деньги до того времени, когда я смогу тебя забрать. Продашь дом и снимешь комнату, тебе надолго хватит на жизнь. Только не храни все деньги в доме. Но я оставляю тебе большую часть нашего золота, так что надеюсь, что до такого не дойдет.
Отец молча слушал мои наставления.
— С миссис Смит я договорилась, сказала, что временно вынуждена уехать. Ее кухарка опять будет тебе готовить. Через неделю у меня должна была состояться первая примерка свадебного платья — пожалуйста, отмени все.
Я помолчала, раздумывая, что еще сказать:
— Да! Моей подпитки после прошлого сеанса тебе хватит на полгода, потом станешь чувствовать себя сильно хуже. Я постараюсь забрать тебя до этого времени. Если не сама, то кто-нибудь поможет, надеюсь.
— Поедешь к деду?
— Сначала — да. Посмотрю, как они там сейчас. В конце концов, прошло пятнадцать лет, возможно, все стало уже не так невыносимо. Если ничего не изменилось, уеду из страны. Я не хочу жить среди ненависти. И мама давно зовет к себе.
— Давно она тебе передавала весточку?
— Полгода назад. Если что, я смогу ее найти, мне помогут.
Он обнял меня очень крепко и заплакал.
— Я не оставлю тебя надолго, папа. Обещаю. Я люблю тебя. А сейчас мне надо переодеться и уходить.
— Я люблю тебя, Дора! Береги себя!
Когда отец вышел, я надела давно приготовленные вещи, которые могли бы принадлежать какой-нибудь бедной горожанке. Темное шерстяное платье из грубой шерсти сильно кололось, потертые кожаные ботинки, жесткие и неудобные, неприятно сдавливали ноги. Волосы я тщательно спрятала под простым платком, потом припасенной заранее пудрой щедро обсыпала щеки, а золой испачкала брови и ресницы, отчего у меня сразу стали слезиться глаза. Остаток золы я положила в свой саквояж — для маскировки в дороге. Теперь вид у меня был неопрятный, зато я перестала походить на гувернантку и виталистку. Капюшон теплого плаща почти полностью скрыл мое лицо.
На кухне я собрала себе в дорогу немного еды и воды во фляге, потом взяла саквояж, бросила последний взгляд на отца, сидевшего в кресле, закрыв лицо руками, и вышла из дома. Чтобы не встретиться с возвращающимся с работы Эдрианом, добираться до центральной гостиницы, где можно было сесть в дилижанс, я планировала кружными путями. Хотя вряд ли в таком виде, какой у меня был сейчас, он меня узнает, даже столкнувшись лицом к лицу. Сейчас я мало напоминала себя.
Усмехнувшись, я вспомнила те несколько коротких слов, которые я оставила в записке Эдриану. У них было много смыслов, и каждый был верным.