Бесстрашная Теодора
Шрифт:
— Я возьму с собой Джеймса, — покладисто согласился Эдриан. — И я продолжаю носить тот защитный артефакт, который Джеймс принес после нападения на мосту.
Когда он уходил, я крепко обняла его на прощанье. Мне было страшно. Мы договорились, что Эдриан вернется ко мне и поделится всем, что узнал, независимо от того, как поздно он сможет это сделать. Когда я рассказывала сказку Генри — мальчик уже несколько дней ночевал у меня — мне пришлось крепко сцепить руки в замок, так сильно у меня дрожали пальцы. Отец хотел составить мне компанию в ожидании Эдриана, но к одиннадцати часам сдался и начал клевать носом, после чего я отправила его спать. Через полчаса после этого раздался стук в дверь.
— Теодора, это мы с Джеймсом, — услышала
Они ввалились в дом, оба одинаково возбужденно сверкая глазами. Я провела ночных гостей на кухню, испытывая ни с чем не сравнимое облегчение от того, что ничего плохого с ними не случилось.
— Я так понимаю, вы что-то узнали? — спросила я обоих, ставя на плиту чайник.
— Да, но не от Ливингстона, — ответил Эдриан. — Я рассказал ему все, что узнал об Уайте, но стражник так ничего и не вспомнил. Тогда я решил, что стоит опросить напарника Ливингстона. Помнишь, я говорил, что в доме Харлоу он был с напарником по имени Пирс Бишоп? Мы его исключили из списка подозреваемых, потому что в день нападения на меня его не было в городе.
— Бишоп что-то вспомнил?
— Да, — Эдриан торжествовал. — Я показал ему магоснимок Уайта, и Бишоп вспомнил, что три года назад они с Ливингстоном подобрали на улице и привезли в отделение похожего бродягу без документов. Такие люди рассматриваются как потенциальные виталисты, и их обязаны задерживать. Бишоп сказал, что тот парень выглядел так, как будто давно нищенствовал. Он был одет буквально в лохмотья.
— А что с ним случилось дальше?
— Бишоп не знает. Мужчину он больше не видел и решил, что следователи провели какую-то проверку и сочли задержанного безобидным. А значит, отпустили.
— Но это еще не все, — вступил в разговор Джеймс. — Бишоп вспомнил, что в эти дни его мысли больше занимал тот факт, что в камере повесился другой задержанный.
— Как его звали?
— Бишоп не помнит. Он его не задерживал и как стражник не имел доступа к досье.
— А тот сам повесился или ему могли помочь?
— Он был в одиночной камере.
Я обернулась к Эдриану:
— А ты помнишь этот случай?
Эдриан медленно кивнул:
— Да. Я видел несчастного уже после смерти: это был высокий и худой мужчина. Его задержали за массовую драку, которая закончилась смертью одного из участников. Его и еще нескольких человек — было непонятно, кто был зачинщиком драки и кто нанес самые серьезные повреждения погибшему. Когда я узнал о самоубийстве, еще подумал, что вероятно, этот мужчина был главным виновником и его замучила совесть. Я не помню, как его звали, потому что не занимался этим делом.
— Он был похож на нового Уайта?
Эдриан покачал головой:
— Сложно сравнивать живого человека и того, кого видел только после смерти. Про рост я запомнил потому, что видел его в петле — ноги почти доставали до пола.
— А кто занимался его делом?
Эдриан покачал головой:
— Если бы я помнил. Завтра я пойду в архив в отделении и попробую найти это дело.
— К нему в камеру мог кто-то войти?
— Практически все, кто работал в Дозоре.
— Наверное, именно его паспорт передали новому Уайту? — предположила я.
Братья синхронно кивнули. От волнения я подалась вперед:
— Получается, настоящего Уайта убили?
— Нельзя сказать наверняка, — тяжело сказал Эдриан. — Он мог повеситься сам.
— Судя по тому, что ты рассказывал о молодом Уайте, он был не тем человеком, который мог так мучиться угрызениями совести, чтобы покончить с жизнью.
— Ты права. Вероятность, что его убили, больше.
— Но зачем было убивать настоящего Уайта? Тогда? — воскликнула я. — Это было три года назад! Выходит, что сотрудник Дозора убил человека, отдал его документы бродяге, и все для того, чтобы иметь на будущее марионетку, которая сможет выполнять какую-то грязную работу? Почему организатор так долго ждал, чтобы использовать этого нового Уайта?
— Преступник
мог предполагать, что ему в будущем может понадобиться помощник, но в тот момент необходимости в его использовании не было. А когда появилась реальная угроза возвращения виталистов, и возник весь этот план, — ответил Эдриан.— Скажи мне, — Джеймс повернулся к Эдриану, — а почему нельзя было завербовать настоящего Уайта? Ведь по характеру он гораздо больше подходит для соучастия в преступлении. Он, по крайней мере, не трус.
— Если бы преступник помог бежать настоящему Уайту, того стали бы искать. А так дело просто закрыли. Что спрашивать с мертвеца? Что касается бродяги, то он не совершал преступлений и до него никому особо не было дела. Я так думаю.
— А зачем было бродяге соглашаться на все это? Если он не был виталистом. Ты же сам, Эдриан, сказал, что это человек без магии. Или он все-таки может быть виталистом?
— Не знаю, — покачал головой Эдриан. — Если это виталист, то уже очень старый. Но за ним может быть какая-то вина, о которой мы не знаем. Кто знает, что этот бродяга совершил, как он жил до того, как попал в Дозор и куда делись его документы. Судя по тому, что я вижу, этот новый Уайт — человек, которого можно запугать чем угодно. А в данном случае его пугал сотрудник Дозора.
— Подождите, — мне в голову пришла новая мысль. — Но ведь, чтобы забрать паспорт Уайта и потом использовать, нужно было скрыть факт его смерти? Если бы в городском архиве появилась информация об этом, новый Уайт уже не смог бы пользоваться документами?
— Да, — подтвердил Эдриан. — В отделении есть журнал регистрации смертей, откуда информация автоматически раз в неделю поступает в городской архив. Не внести информацию о самоубийце в журнал было нельзя, иначе не удалось бы закрыть дело. Значит, информацию внесли, дело закрыли, а потом информацию в нашем журнале стерли. Но если внести информацию мог любой следователь, то стереть только Харрис.
— Как это физически происходит?
— У Харриса есть магическая печать, которая удостоверяет его полномочия начальника.
— Ее могли украсть, забрать на время?
— Могли, но это было бы непросто.
— У вас все непросто, но возможно, — в сердцах сказала я. — Ничего нельзя утверждать уверенно.
— К сожалению, пока так, — мрачно ответил Эдриан.
Какое-то время мы молчали.
— Теодора, — вдруг произнес Эдриан. — Забываю тебе сказать. Вчера тех, кто на тебя напал в парке, приговорили к десяти годам каторги. Сегодня новость уже появилась в газетах. Я думаю, такой приговор успокоит самые горячие головы.
Я с облегчением выдохнула:
— Хорошо. Они заслужили.
Братья встали.
— Мы пойдем ночевать ко мне, — сказал Эдриан. — Уже поздно. Утром я постараюсь во всем разобраться. Запритесь дома, не выходите даже в сад. У меня такое чувство, что завтрашний день готовит какую-то гадость.
Он посмотрел на меня обеспокоенно и поцеловал в лоб. Я следила в окно за тем, как они с Джеймсом идут от двери к калитке, и отчаянно надеялась, что гадость не случится с Эдрианом.
На следующее утро я проснулась еще до рассвета — несмотря на то, что полночи не могла сомкнуть глаз — и весь день не находила себе места. Генри, которому я устроила диктант, записав три строчки, сообщил мне, что этот текст он писал неделю назад. Я забыла посолить суп и добавила отцу в чай шесть ложек сахара. Я вспомнила о том, что меня всегда успокаивало, и поняла, что самое время пересадить герани — два цветка давно переросли горшки, и корни уже виднелись в дренажных отверстиях. Я принесла цветы на стол в гостиной, аккуратно вынула первый из горшка, начала отряхивать лишние комочки земли и вдруг поняла, что я держу в руках фикус. В конце концов я оставила попытки заняться полезной деятельностью и попросила Генри почитать мне книгу. Хорошо, что его самого она захватила так, что он не рвался обсудить со мной сюжет в процессе — я не понимала ни слова из прочитанного.