Сердце Лабиринта
Шрифт:
Навеки поселиться с Изначальным.
Рен не могла этого допустить.
– Танакис. — Рен сделал шаг вперед, оказавшись вне пределов досягаемости клубящегося хаоса А'аша. — Танакис, ты можешь все исправить. Все, что тебе нужно сделать, — это отпустить. — Как она не сделала этого раньше, с медальонами. Как Рук заставил ее, против ее воли. — Сейчас ты видишь, как получить все, что захочешь. Это действительно то, чего ты хочешь? Если ты высвободишь А'аш здесь, то уничтожишь источник, а вместе с ним и узор. Думаешь, теперь ты все видишь? Ажераис — это только начало. Есть еще столько
– Нинат — это ворота. — Губы Танакис были цвета серого пепла, ее шепот едва шевелил угли ее обычного пылкого взгляда. — Мы достигаем понимания через смерть.
– Идеальное понимание не достигается никогда, — сказал Варго. Его слова прозвучали очень похоже на Альсиуса, хотя Рен не слышала голоса старца. — Путешествие через Люмен — это цикл. Если А'аш использует твои желания, чтобы сбить тебя с этого пути, ты уйдешь от всего, чему посвятил себя. От самого мира и всего, что еще предстоит узнать.
Этого было недостаточно. Они сражались с Танакис на ее собственной земле, на логике и символизме нуминатрии. Но они стояли у самого источника узора — а что такое узор, как не связи между вещами? Не просто наблюдение за их существованием, а создание и разрыв этих связей. Рен проделывала это снова и снова в течение последнего года, и с каждым испытанием ее понимание и контроль росли.
Именно этот инструмент лучше всего подходил к ее руке.
Нить от Рен к Танакис была здесь: Теплая коричневая нить Триката, украшенная слабым переливом Себата, нумена Надписчика. Но она уже истлела, истончилась до последних, хрупких нитей.
Она не станет заставлять его укрепляться. Только не против воли кузины. Вместо этого Рен дала волю слезам, которые до сих пор сдерживала. — Пожалуйста, Танакис. Ты первая из известных мне лиганти, кто действительно заботится об узорах. Чтобы посмотреть на то, что есть у моего народа, посмотреть на то, что делаю я, и увидеть его ценность.
– Но это раздражает тебя каждый раз, когда я пытаюсь понять, потому что я и так не понимаю. Ты считаешь, что я не могу... — Нить обрывалась все сильнее, нити обрывались раз, два, три.
Все эти высокомерные объяснения Танакис терзали сердце Рена. Все случаи, когда она пыталась впихнуть узор в нуминатрийскую одежду. Воспоминания грозили задушить Рен молчанием. Она заставила себя прогнать их. — Я ошибалась. Благодаря нашим разговорам я поняла больше, чем когда-либо прежде. Ты заставила меня заглянуть глубже. Не позволяй мне задавать эти вопросы в одиночку, когда вместе мы можем узнать гораздо больше. Мы так много узнали вместе. Неужели ты была более довольна, когда была одна?
Улыбка на лице Танакис была горькой и печальной. — Я все еще одна. И всегда была.
Даже в Доме Трементисов. Даже работая на Иридет. Она сама говорила об этом, когда Рен делала для нее узор: Зачем ей нужна помощь? Не потому, что у нее ее не было, а потому, что она с ранних лет поняла, что никто ей ее не даст. Если ей нужны были ответы, она должна была найти их сама. Другие только разозлятся на ее непрекращающиеся вопросы. Или им становилось скучно
или нетерпеливо, и они прерывали ее, чтобы перейти к тому , что считали важным.Так не раз поступала и сама Рен. Все они так делали.
Она сняла маску Черной розы. В другой руке появилась карта: Маска Разгадки. Карта одиночества... уверенности в себе... одиночества.
Каждое лицо имело свою маску; каждая маска имела свое лицо. Так же как нумину можно было повернуть против ее солнечного или земного вращения, двойное значение складывалось в одно.
Танакис не просто хотела понять. Она хотела быть понятой.
Рен перевернула карту. На обратной стороне вместо привычного треугольника из веретена, челнока и ножниц было изображено Лицо Ткача. — Танакис... если ты уйдешь. Если ты умрешь. Тогда я потеряю шанс узнать тебя. По-настоящему стать твоей сестрой и другом.
Разломленные нити протянулись, стремясь друг к другу. Затаив дыхание, Танакис сказала: — Тебе это не понравится. То, что я сделала...
Смерть Четольо. Ее связь с Меттором Индестором. О некоторых из них они уже догадывались; Рен знала, что будет еще больше.
Карта исчезла, осталась только ее открытая, протянутая рука. — Мы все делали то, чего не должны были делать. Вещи, о которых мы сожалеем. Я хочу узнать историю их совершения, прежде чем приму решение. Дашь ли ты мне такой шанс?
Танакис уставилась на руку Рен, словно это была чужая вещь, недоступная пониманию. — Эта часть меня сгорела.
Как в духе, так и в плоти. — Но пламя Нинат ведет к новому рождению. Разве ты не говорила мне об этом столько раз? Если ты уйдешь за пределы, Танакис, то никогда не вернешься. Я потеряю тебя навсегда. Пожалуйста... пусть это будет началом, а не концом.
Рук ослабил хватку, когда Рен кивнула, но снова напрягся, когда Танакис потянулась к хаосу, который она обмотала вокруг себя, чтобы заменить отсутствующую руку. Она остановилась, едва не коснувшись пальцев Рен. — Я не понимаю, как я могу... О. — Среди аша вспыхнула искра, и на ее губах появилась крошечная улыбка. — Например, вызвать Эйзара. Я могу имбутинг.
Она раскрыла руку, пальцы распустились, как распустившийся цветок. Хаос, придавший ему форму, распутался и перестроился, превратившись в идеальный кабошон, выгравированный сигилом А'аша.
Затем она бросила его. Из святилища сердца лабиринта, за границу, где заблуждение превращалось в интуицию. Заблуждение было чем-то вне реальности... и именно там обитали Изначальные.
Рен глубоко, с содроганием вдохнула, затем широко раскинула руки. Она знала, как должно выглядеть это место, из того источника, который она испила, прежде чем А'Аш начал разрывать его на части.
Она ожидала огромных усилий, как тогда, когда проклинала Ларочжу. Вместо этого она сделала это так же легко, как задержала дыхание. Вокруг них поврежденная ткань канала снова сплелась, и речной поток превратился в ровное, незамутненное течение.
Рук отпустил Танакис. Вместо него Рен обхватила кузину за плечи. А Варго, вздохнув с облегчением, сказал: — Источник не будет открыт вечно. Пойдемте домой.
”
27