Песнь гор
Шрифт:
Солдаты из двух групп переговаривались на незнакомом языке. Звучал он нежно и лирично. Едва ли люди, говорящие на таком языке, могли быть жестокими к другим.
Женщин вытолкнули вперед, уперев им в спины ружья. Они испуганно забрались на повозку, точно мышки в норку. Папа стоял рядом и помогал им со скорбной печатью на лице.
— А ну говори, кому ты на самом деле везешь картошку! — взревел солдат с подбитым глазом, ударив папу кулаком в грудь и оттолкнув его от телеги. — Уж не партизанам ли Вьетминя, которые убили моих товарищей?
— Нет, господин. Это для моих ханойских покупателей.
— Для французиков, что ли, которые твою страну захватили? —
Я, помертвев, смотрела, как из папиной шеи фонтаном брызжет кровь. Его голова упала на землю и покатилась. Глаза округлились от ужаса. Конг зажал мне рот ладонью. Папины руки повисли, а ноги подкосились.
Мир вокруг меня завертелся. Я кинулась было к папе, но Конг крепко схватил меня и прошептал, что японцы нас убьют.
Я бессильно смотрела, как японский солдат запрыгивает на тележку и разворачивает ее. Он поднял ногу и пнул буйволов по копчикам. Колеса повозки проехались по обезглавленному телу моего любимого отца.
О, Гуава, прости меня за эти слезы, которые ты льешь по своему прадедушке. Мне жаль. Мне бесконечно жаль…
Я не хотела тебе рассказывать о его гибели, но мы с тобой уже перевидали столько смертей и насилия, что знаем, что о войнах можно говорить только честно. Только честность поможет нам узнать истину.
В поисках этой самой истины я читала о них всё, что только получалось найти. Я узнала, что во время Второй мировой японские отряды избивали, калечили и убивали тысячи людей по всей Восточной Азии.
Чем больше я читала, тем сильнее пугалась войн. Войны превращали благородных и образованных людей в чудовищ.
И моему папе не повезло столкнуться с таким чудовищем. Он умер, чтобы мы с Конгом могли жить дальше. Он погиб, защищая нас.
Мы отнесли папино тело домой. В день похорон мы с мамой, повязав на головы белые погребальные ленты, стояли у гроба на коленях, прижавшись друг к другу. Двухструнный дан-нхи выл в руках у Конга. Он и играл все три дня и ночи, пока продолжался траур и наш дом полнился людьми, пришедшими отдать папе дань уважения. Только тогда я узнала, скольким же он помог.
Мне не хотелось с ним прощаться, но пришло время. Музыка дан-нхи повела похоронную процессию к рисовым полям, где папу предали земле. Конг играл, пока на его могилу не упала последняя горсть земли, пока не сожгли последние благовония, пока солнце не погасло на горизонте.
На протяжении всех этих дней он не проронил ни слова, но когда вернулся домой, остановился во дворе и высоко поднял свой инструмент, а следом с пронзительным криком швырнул его на кирпичи. Его жена Чинь и госпожа Ту бросились собирать кусочки, надеясь починить дан-нхи, но больше уже Конг никогда не играл.
Я винила себя в папиной смерти. Если бы я не взяла в руки поводья, мы ехали бы быстрее, и папа не встретился бы с тем солдатом. Но твой дедушка Хунг не дал мне погрязнуть в отчаянии.
— Ты ни в чем не виновата, ты помогала папе, только и всего. И он наверняка хотел бы, чтобы ты радовалась жизни, а не убивалась.
Моя мама стала точно выкорчеванное дерево. Просиживала целые дни неподвижно на деревянном диванчике, глядя вдаль пустыми глазами. Минь, Нгок и Дат не оставляли ее одну. Они окружили ее, стали почвой ее жизни, в которой нужно было прорастить новые корни.
— Пойдем, поиграй с нами, — требовали они, тянули ее за руки во двор, чтобы она поучаствовала в их детских забавах.
Мы договорились,
что не будем покидать деревню. Лучше всего держаться подальше от противостояния Вьетминя, французов и японцев, которое становилось всё непримиримее. Мы надеялись, что война скоро кончится, но конфликт только разгорался. И через три года после папиной смерти война пришла к нам домой.На этот раз она явилась под именем Nan doi nam At Dau — Великого голода 1945-го, — который убил два миллиона наших сограждан. Голод оказался вовсе не кровожадным тигром, который мгновенно глотал свою жертву, — он был питоном, который медленно выжимал из нас силы, пока от нас не остались лишь кожа да кости.
К апрелю 1945-го я так ослабела, что мне было уже всё равно, выживу или умру.
— Зьеу Лан, просыпайся! — позвала меня госпожа Ту как-то утром. Мне хотелось, чтобы экономка поскорее оставила меня в покое, но тут я услышала звук, заставивший меня тут же открыть глаза.
Это был тихий плач твоей мамы. Нгок, тогда еще пятилетняя девчушка, лежала головой у меня на животе. Рядом с ней тихонько лежал твой дядя Дат, которому едва исполнилось четыре. Твой дядя Минь позвал меня. Я медленно повернула голову и посмотрела на него: осунувшееся личико, темные крути вокруг ввалившихся, желтоватых глаз, маленький семилетний скелетик.
Я всхлипнула и прижала детей к себе.
— Мама, я такой голодный, — захныкал Минь.
Госпожа Ту протянула нам миску. Над ней клубился пар, но съестным и не пахло.
— Банановые корни, последние, что только смогли добыть мы с твоей мамой. — Ее тощие руки дрожали — я знала, что и она голодает.
Я перемешала черную похлебку, подула на нее, чтобы остудить, и покормила детей, а когда они наелись, поделила остатки с госпожой Ту. Банановые корни оказались почти безвкусными, но я была благодарна за каждый кусочек.
Пока госпожа Ту баюкала детишек, улегшись рядом с ними, я смотрела на останки нашего дома. В комнате брата лежали две потрепанные подушки, а на них — старое, аккуратно сложенное одеяло. Над растрескавшимся столом торчали обломки дан-нхи. Неужели и наши жизни ждет та же участь, что и этот инструмент, разбитый, лишившийся голоса? Гостиная опустела, если не считать самодельной лавочки. Что японцы сделали с нашей мебелью? Они ворвались в нашу деревню и стали обвинять нас в содействии Вьетминю. Ни за что избивали людей, забирали всё ценное: деньги, драгоценности, мебель, свиней, коров, буйволов, кур. Украли все наши съестные припасы. Заставили крестьян выполоть весь рис и другие посевы, чтобы выращивать для них джут и хлопок. Наша семья уже не могла платить работникам. Деревня обезумела от голода. Из прудов вычерпали последнюю воду в надежде найти рыбу и улиток. Ни одно насекомое не могло спастись от рук человека. Съедобные растения выкапывали ради стеблей, листьев и корней. А тут еще случилась страшная засуха, погубившая и поля, и ручьи.
Моего дорогого супруга не было дома. Его мать умерла от голода. Отец совсем ослабел, но отказывался перебираться к нам, будучи уверен, что душа его жены еще живет у него дома и ей без него будет одиноко. Хунг сказал, что попробует найти что-нибудь съестное по дороге к отцу, но я в этом сомневалась. На рынке продуктами больше не торговали. Продавать было попросту нечего.
Мы надеялись, что нам завезут продукты с Юга, но куда там. Япония и Америка воевали и в других частях света, а теперь, когда на наш край обрушились американские бомбы, сильно пострадали торговые пути, порты, дороги, в том числе и железные.