Чтение онлайн

Той ночью, после того как бабуля накормила маму супом с лапшой, я села с ней рядом. Решила, что если не буду сводить с нее глаз, она больше не исчезнет. Если расскажу, как сильно я по ней скучала, она снова станет той, кого я знала.

Но мне, пятнадцатилетней девочке, невозможно было представить, что война сожрала мою мать без остатка, превратила ее в совершенно другого человека, а после извергла из своего чрева. Я не имела никакого понятия, как можно так громко кричать во сне, а еще о пулях, стрельбе, побегах и смерти. Эти слова были мне неизвестны. И я не могла понять, почему папино имя в ее устах звучит так печально.

В следующие дни к нам заглянуло несколько соседей — они пришли навестить маму. К моему изумлению, она

не встала с постели и даже не приподнялась. Только кивала или качала головой в ответ на их расспросы, а взгляд у нее оставался пустым и печальным. То же повторилось, когда к нам пришли ее друзья и коллеги по больнице Бать Май. Все гости быстро уходили, прошептав, что мама очень устала и ей нужен отдых.

Но я понимала: дело не только в этом. Иногда, когда мы с ней оставались наедине, я видела, как дрожат ее плечи. Должно быть, она плакала, но совсем беззвучно. Звуки срывались с ее губ только ночами, когда ее тело во сне сотрясали кошмары.

Опасаясь, как бы мама не поранилась во сне, я перебралась к ней в комнату. Она не хотела, чтобы мы спали в одной постели, так что я расстелила на полу соломенный коврик. Раньше я спала крепко, но только не теперь.

Как-то раз, поздно ночью я услышала, как она путано бормочет о каком-то ребенке. У меня мурашки по спине побежали, когда она сказала, что убила его. Я заткнула уши. Нет, моя мама никак не могла оказаться убийцей! Наверняка речь о малыше, который не выжил, когда она принимала роды.

Утром я рассказала бабуле об услышанном. Она притянула меня к себе.

— Твоя мама — доктор. А в их практике бывают трагические случаи. Не бери в голову.

Мы с бабулей выхаживали маму, пытались вернуть ее прежнее «я». К примеру, готовили еду, которую она раньше любила. Но мама ела машинально, точно жевала песок. А когда мы пытались завести с ней разговор, говорила, что устала. Когда я заходила к ней в комнату, она отворачивалась. Да, она теперь была дома, но домой так и не вернулась — заблудилась среди войны и позабыла даже родную дочь.

Я принесла письма, которые писала ей и папе, но она положила их рядом с подушкой и не стала даже открывать.

Бабуле пришлось вернуться к работе. А я перестала ходить в школу, чтобы ухаживать за мамой. У нас было вдоволь высушенных припасов, из которых я стряпала, а рано по утрам бабуля часто приносила нам мясо, рыбу и овощи.

Первые дни прошли в тишине. Вопреки моим надеждам, в них не было места ни смеху, ни разговорам.

— Сходи погуляй с ней, сразу полегче станет, — велела мне бабуля.

Но стоило мне только заикнуться об этом, мама качала головой.

— Дай мне поспать. — и всякий раз отворачивалась.

Однажды днем, когда солнце ярко сияло в небесах, я взяла гребень, подобралась к маме, лежавшей на диванчике, не зная, оттолкнет ли она меня.

Как только я ее коснулась, ее плечи задрожали. Распутывая жесткие колтуны в ее волосах, я стала говорить. Рассказала ей о прочитанных книгах. О ее друзьях, которые по-прежнему жили в лачугах неподалеку от нас. У их детей вечно были голодные глаза, и они так жадно принюхивались к ароматам, летящим с нашей кухни. А когда я приносила им еды, они отказывались — говорили, что родители запрещают принимать наши подачки.

Когда я закончила расчесывать мамины волосы, она уже не дрожала, но по-прежнему лежала ко мне спиной.

Проглотив разочарование, я пошла на кухню и развела огонь. Но вместо того чтобы готовить ужин, стала жарить сушеные плоды дерева bo ket [28] . Их запах напоминал мне о счастливых временах, когда мы с мамой вместе мыли голову в тени старого дерева bang.

Сушеные стручки шипели, источая своеобразный аромат. Краешком глаза я увидела, как мама повернулась. Она наблюдала за моими движениями, пока я заполняла кастрюлю водой

и кидала в нее разломанные поджаренные плоды. Я ломала сухие ветки, подкладывала их в огонь, следила за тем, чтобы отвар не убежал.

— Спасибо, дочка, — ее шепот меня испугал. Я обернулась и увидела, что она стоит позади, а в ее глазах пляшут отсветы огня.

— Это чтобы тебе было чем помыть голову.

Она кивнула.

— Я теперь и сама справлюсь. Иди на улицу, поиграй немножко.

Идти мне совсем не хотелось, но по маминым глазам я поняла: надо. Я встала под нашим деревом, чувствуя себя брошенной. Но вскоре не выдержала — подошла к входной двери и робко заглянула внутрь.

Мама тащила на кухню ведро. С виду оно казалось тяжелым, но я знала, что заполнено оно только наполовину. Мама взяла кастрюлю с плиты, вылила отвар из стручков в ведро, и над ним взвился пар. Она помешала содержимое ведра, потом проверила локтем его температуру.

Теперь, когда она сидела в лучах солнца, наклонившись вперед, и поливала голову отваром из плодов дерева bo ket, казалось, что ее прежнее «я» вернулось к ней. Река солнечного света сплеталась с черной рекой ее волос.

Зачарованная этой картиной, я изумленно вздрогнула, когда послышался плач, — до того это было резко и неожиданно. Мама вцепилась в свои плечи. Свернулась клубочком на полу, дрожа всем телом.

Мои ногти вонзились в ладони. Мне было всё равно, что такое война. Я хотела одного — чтобы она вернула мне мою маму, папу и дядей и чтобы наша семья воссоединилась.

Нгеан, 1942–1948

Гуава, скажи, нравится ли тебе это короткое стихотворение?

Старый пруд. Прыгнула в воду лягушка. Всплеск в тишине [29] .

Красивое, правда? Мне тоже так кажется. Это хайку, написанное знаменитым японским поэтом Мацуо Басё, который жил в шестнадцатом веке [30] . Я наткнулась на его стихи несколько лет назад, когда стала преподавать и решила побольше узнать о японцах. Мне хотелось понять, почему японские солдаты вытворяли с нашей страной такие вещи. Из книг я узнала, что многие в Японии исповедуют буддизм, как и мы. Что там тоже почитают предков и любят свои семьи. Что японцы, как и мы, стряпают и едят, танцуют, поют.

Но прежде чем я всё это прочла, я сама столкнулась с японцами зимой 1942-го, когда солдат с подбитым глазом направился к папе. Я твердила себе, что он отпустит папу, потому что даже у этого солдата внутри есть что-то хорошее.

Хочешь узнать, что стало с твоим прадедушкой? Точно? Ну хорошо. Держи меня за руку, пока слушаешь дальше.

Солдат с подбитым глазом надвигался на папу. Дойдя до повозки, он швырнул на дорогу мешок картошки. Другие солдаты принялись его пинать да рубить картофелины в мелкие кусочки. Папа же положил доску обратно на телегу. Я следила за каждым движением его загорелых рук, которые прижимали меня к себе, глаз, которые озарялись радостью всякий раз, когда я улыбалась, губ, которые рассказывали мне бесчисленные сказки и легенды нашей деревни.