В деревне
Шрифт:
— Господи, я так боялась, что вы подеретесь! Чуть не закоченела!
Я не сводил с нее взгляда, и по этому взгляду она могла бы догадаться, что сейчас она здесь лишняя. Она стала гладить мои волосы, я сбросил ее руку с головы, а потом вдруг ощутил жар ее бедер: мне показалось, будто она хочет, чтобы я ее приласкал, и я начал осыпать ее поцелуями, щеки и губы у нее были холодные, и я испытывал такое ощущение, что она не нужна мне и докучна, однако не переставал ее целовать, пока она сама не отодвинулась и не завязала платок, будто насытившись.
— Ухожу, —
Я смотрел ей вслед — как она шла, остановилась на ступеньках, как открыла дверь, громко хлопнула, ничуть не беспокоясь, что услышит мать.
Однако Хедлом, «лишившимся счастья», заинтересовались другие.
Осенью, с холодами, мне пришлось обратиться в комитет, в общину, чтобы получить одежду, — Топлечке сделать для меня ничего не удалось, сказали, чтоб приходил я сам. И вот сбросил я свой фартук, повесил его в хлеву на гвоздь, умылся, причесался и отправился. Проклиная разные бумажки и карточки, я собирался выложить Рошкарице, секретарю в общине, что вот, дескать, из погорельцев я, это вы и без меня могли бы знать в своем комитете, и носить мне нечего!
Однако все обернулось по-другому. В канцелярии попался мне Михорич, новый жупан[8] или председатель, кто он там есть. Он сидел спиной к двери, но, услышав мой голос и ответное приветствие Рошкарицы «Дай тебе бог, Хедл!», вскочил на ноги и уставился на меня, точно сто лет не видел, откашлялся и спросил:
— Пришел, значит?
Я ощетинился, а в душе у меня все затрепыхалось, молча проглотил слюну.
— Да, пришел! Еще немного, и нам вовсе нечего будет надеть: всему приходу известно, что мы погорели.
Вся обстановка да и Михорич, стоявший посреди комнаты, заложив руки за спину, и пристально на меня глядевший, выводили меня из терпения.
— Ну-ка, не ершись! — неторопливо начал он. — Да, вы погорели, знаю, только тебе, Хедл, еще разок погореть придется!
Я смотрел ему в глаза, понимая, что он имеет в виду, но не мог пошевелить ногами — они словно бы приросли у меня к полу. Я смотрел на него, и в голове у меня вдруг все смешалось, и мне почудилось, будто голос Михорича доносится откуда-то издалека.
— Рошкарица, дай ему ордер! Уже оплачено, Топлечка оплатила. А ты, Хедл, загляни-ка ко мне. Слышишь, Хедл?
Да, я слышал его, я взял бумажку со стола у женщины, снял шляпу и через настежь раскрытую дверь вступил туда, куда вышел Михорич. Он остановился, поджидая меня.
Помещение было побольше и подлиннее первой комнаты, середину его почти от самой противоположной стены до двери занимал длинный стол. Михорич сел у дальнего его края и рукой пригласил меня сесть, я поместился у самой двери, прямо напротив него. Он зажег сигарету, катанул по столу еще одну — мне — и крикнул:
— Рошкарица, закрой дверь!
Слышно было, как женщина тяжело приподнялась со своего стула, подошла к двери и, видно, хотела Михорича о чем-то спросить, но председатель отмахнулся: дескать, затворяй, что и было исполнено. Он уперся локтями в стол, потом вытянул руки плашмя, точно отвешивал столу пару пощечин, и выложил мне прямо в лицо,
поскольку мы сидели друг напротив друга:— Топлечка, Зефа, приходила ко мне. Сам я ее позвал, люди много болтают, но мы живем в Гомиле, а не в Турции.
— В Турции?
Я поднял на него глаза: должно быть, взгляд у меня был идиотский, потому что Михорич схватил пепельницу, с треском переставил ее на другое место и строго, решительно сказал:
— Не смейся, парень! — И умолк, словно затрудняясь, как продолжать, огонек сигареты дважды или трижды вспыхнул у него на губах, однако он молчал.
— Вот что я хотел тебе сказать, — начал он после паузы, — этому… этому… этому у вас там на Топлековине надо раз и навсегда положить конец!
Я вздрогнул, взгляд мой скрестился с напряженным взглядом Михорича, и я вдруг почувствовал, что лишился всякой воли, все то упрямство, которое наполняло меня, вдруг вышло вон.
— Я тебя спрашиваю: у тебя хоть капля мозгу есть? Ну, Хедл? Южек?
— Да ведь… — Я чуть не заплакал: последние слова его, обращенные ко мне, ужасно вдруг меня растрогали.
— Ребенок, девочка у Зефы твоя? — продолжал он.
Я мял пальцами сигарету бесконечно долго и молчал, хотя чувствовал, что ему нужен ответ. Потом я взглянул на него: пощады не было, он пристально глядел на меня, ждал.
— Моя… — прохрипел я.
— Ладно, случается… Нужно это было или нет, меня не интересует. Одним дитятей больше или меньше — на таком хозяйстве незаметно, лучше больше иметь, чем нужду испытывать.
Теперь я понимал, что смогу ему отвечать, но мне стало самого себя жалко и глаза мои увлажнились.
— Но вот что мне хотелось бы знать, вот о чем ты мне скажи! Топлечка здесь была у меня и всякого тут наболтала. Старую, ты, парень, не думаешь себе на шею взять?
— Эх!.. — Мне только и оставалось, что вздыхать.
— Конечно, — добавил Михорич, — старая сама должна была мозгами раскинуть, не молодка.
У меня отлегло от сердца. Пока все напоминало рассуждения Рудла и его жены.
— Ну ладно, тут ясно. А что с Ханикой у тебя?
Я опустил голову, не имея сил взглянуть ему в глаза. Однако Михорич хотел все знать и повторил свой вопрос.
— Ничего… — пробормотал я.
— Не дури мне голову! Вся община знает, что вы творите на глазах у всех. Люди вы или скотина?
На это мне ему нечего было возразить, я молчал.
— Я прикидывал, уговаривал ее, вот и с Рудлом толковал, чтоб вам землю передать, да упрямая она, упрямая, как все Крефлы, и слышать не хочет о Хане, так и не смог убедить.
— Она такая, — согласился я, — такая она.
— Да, один черт с бабой сладит, ежели она рехнется, и целых два черта понадобятся, ежели она рехнется под старость! В отношении Ханы вот что я тебе скажу: если вы с ней родите ребенка, ты женишься на ней, хотя бы пришлось уходить в долину. А с твоей землей, у вас в доме, скорее всего, у тебя ничего не выйдет — к Хедловке, говорят, уже засылали сватов просить одну из девок. Дай бог ей тут чуть побольше счастья, чем с Лизой и Штрафелой вышло!