В деревне
Шрифт:
— О господи, верно! О господи, Зефка!
Рудл говорил не спеша, словно обдумал каждое слово заранее. Набил трубку и закурил, глубоко затягиваясь. Говорил, а сам закусывал, словно ему до самой ночи некуда было торопиться. Топлечка смотрела на него, будто хотела испепелить его взглядом или ей не хватало дыхания, поэтому Рудл и сумел выложить все, что у него накопилось на душе.
— Я полагал, выдашь ты замуж Хану, она старшая, и перепишешь на нее землю. Пусть она своим пользуется! Всем нам пришлось…
При этих словах Хана встала и шмыгнула из горницы, теперь он не обратил на нее внимания.
— А вот того, что у меня в каморке орет, его ты не слышишь?
Топлечка поднялась, но
— В этом, Зефа, ты сама виновата. Пусть у парня мозгов не оказалось, у тебя-то им полагалось быть!
— О господи, верно!
Сестрица на все глядела глазами мужа, они точно условились — он будет говорить, а она ему во всем поддакивать.
Да, так вот все и шло, точно меня вовсе не было здесь! Мне хотелось уйти, но, если б я встал — а я сидел за столом, — все обратили бы на меня внимание. Я мог только сидеть и ждать конца — а он был уже недалеко, совсем близко.
И тут Топлечка сорвалась. Она в крик сообщила, что у нее ничего хорошего не было в жизни, что ее привели сюда, чтобы расплатиться с долгами да народить детей в этом проклятом доме, и что теперь она станет жить, как ей охота, а что касается Ханы, то пусть они оба, Рудл и его жена, раз и навсегда запомнят:
— Пока я хоть пальцем смогу двигать, Хане земли не видать! Этого права у меня никто не отнимет! Только после моей смерти…
Она не закончила, у нее перехватило дыхание. Хлопнув дверью, ушла к себе. А я окаменел при этих ее словах, тогда я не знал отчего, теперь — сегодня — я, господи милостивый, знаю!
Рудлу с его женой ничего не оставалось, как удалиться.
— Господи, господи, господи! — шептала женщина, поспешая за мужем. — Что с нею вышло? О господи, верно!
На меня они не обращали внимания, будто меня не существовало на белом свете. Даже не попрощались. Я выскользнул из горницы потихоньку, как только мог.
Так вот и стали собираться тучи над моей головой. Хана приходила ко мне, в каморку или в хлев, а я ни за какие деньги не позволил бы увлечь себя в комнатку, где они спали вдвоем с Туникой.
Однажды поздно ночью, когда я вернулся с пахоты и лежал с Ханой в хлеву, обессиленный крутыми спусками и подъемами — я пахал у Мурковых, дальних родственников Топлечки, которые не могли купить двух коров в упряжку, — обессиленный жарой и выпитым сидром, мне вдруг послышалось, будто парни, шагая по дороге через село с песней, помянули Хедла.
— Погоди! Тише! — никнул я на Хану, приподнимаясь на локте.
Сперва ничего нельзя было разобрать, знакомая песня тянулась в бесконечность, а потом стихла. Через некоторое время запели снова и теперь — не могу уж сказать, в чем было дело, то ли ветерком снизу потянуло, то ли еще что, — различил я каждое слово. Парни, двое или трое — я узнал только голос Палека, — громко и звучно выводили:
Ох ты, Хедл-сирота,
у тебя болят бока,
трех ты разом полюбил,
себя счастья ты лишил…
И снова я слышал каждое слово, будто пели в церковном хоре:
трех ты разом полюбил,
себя счастья ты лишил…
Они пели снова и снова, еще и еще, твердя о потерянном моем счастье. Не могу передать, как горько стало у меня на душе, как заболело сердце, и тело будто уже сделалось не моим.
Потом мы услыхали: кто-то переставляет цветочные горшки на подоконниках и захлопывает окна так, что дребезжат стекла. Кто же, кроме Топлечки, это мог быть — она ведь тоже
слыхала песню, вот и вскочила и принялась закрывать окна, чтобы не слышать озорной частушки. Вдруг я почувствовал на своей руке ладонь Ханы, она хотела меня обнять, но я вырвался и бросился прочь. И если сперва частушка как будто легонько задела меня, то теперь поразила в самое сердце, а звон закрываемых окон привел в ярость. Я стоял перед хлевом и чувствовал прикосновение руки Ханы — она хотела обнять меня, удержать, а я вырвался от нее в припадке гнева, и снова и снова у меня в ушах раздавалось дребезжание стекол. Я бросился бежать — по полям, по дороге, летел сломя голову, задыхаясь, в овраге я уже пыхтел как паровоз. Перескочив через речушку, остановился в дубовых посадках, росших вдоль дороги, — перевести дыхание, опомниться. А песня доносилась словно бы от кузницы.Потом песня оборвалась, послышался перестук башмаков по камням, смех, шутки, взрыв смеха. Вскоре стало тихо. Теперь, наверное, они шагали молча, каждый занятый своими мыслями.
Я вздрогнул, застегнул фартук и засучил рукава, дрожь сотрясала мое тело, зубы стучали — я понимал, драки не миновать. В руках я сжимал кол, который выдернул неведомо когда и где.
Да, они приближались. У меня был кол, а они шли безоружные, безмятежно заложив руки в карманы.
Я уже слышал их разговор — они были почти рядом, еще чуть, и они поравняются со мной, а я выскочу им навстречу из-за деревьев.
— Оставим в покое этого черта… убогого! — Это был голос Ирглова.
— Пожалуй! — согласился крайний, это был Хрватов.
Они были уже совсем близко. Палек вздохнул, сделал несколько шагов и произнес:
— Мне вот Тунику жалко…
— Несчастная она девка, верно… — ответил Ирглов.
— Все видеть приходится, эх! — Это снова был Палек.
Наступил миг, когда я должен был броситься на них, но слова о Тунике вонзились мне в сердце, поразив его больнее, чем мои собственные беды. Она вызывала жалость и у меня, не сумею точно объяснить почему, но я сильно ее жалел. Я затаил дыхание, а сердце у меня колотилось с такой силой, что я испугался, как бы ребята не услышали его стук.
Парни миновали меня и уходили теперь со смехом и шутками. Ирглов помянул Хану, только я не расслышал как, однако слова Палека донеслись до моих ушей:
— Хана? Да она ж как собака злая!
Кто-то залаял «гав-гав», и взрыв смеха заглушил все слова, они шли и частушек больше не пели.
Я оперся на кол, прошло у меня желание схватиться с ними, вокруг стояла такая тишина, что я отчетливо различал сильные удары своего сердца. Безжалостная тоска мучительно охватывала меня; закинув назад голову, я задержал дыхание и сквозь ветви дикого каштана, что рос среди дубов, стал рассматривать звезды в небесной выси. Они мерцали спокойно и безмятежно, у них не было никаких забот, а мне вдруг стало так плохо, что захотелось умереть не сходя с места. Не помню, как я вернулся в дом, как сел на доски в сарае, обхватив руками голову. И услышанные мною фразы «себя счастья ты лишил» и «несчастная девка» прочно застряли в моем мозгу: мне в самом деле было несказанно жаль Тунику и я был куда как несчастен.
Я вздрогнул, почувствовав, что рядом кто-то есть, поднял голову и увидел Хану. Она стояла передо мной и счищала с себя соломинки, точно только встала с сена. Да, она уже успела прийти, и тем не менее я изумился, увидев ее. Голова моя опять упала в ладони, а потом я метнул в нее бешеный взгляд и прошипел:
— Чего тебе? Чего тебе тут понадобилось?
— Господи, что я тебе сделала? — спросила она. — Ну что, Южек?
Я оглядел ее с ног до головы, она продолжала снимать с себя соломинки, и махнул рукой, точно мне на все наплевать. Не было у меня веры в ее вздохи.