В деревне
Шрифт:
Мы косили до оврага, здесь я намочил косу, вынул брусок, поглубже нахлобучил шляпу и опять крикнул. И уж было хотел отбивать косу, как издали от ограды донесся голос — голос Ханики: она как будто отвечала мне частушкой:
Ты кричи и песни пой,
сам ко мне придешь, родной!
И у меня пропало желание кричать. Я поправил косу и приналег, косил я свободно, легко, широко захватывая, как бешеный. Муршец давно отстал. Он вопил что-то мне вслед, звал, потом кричал, что нас зовут ужинать, да я и сам все слышал — Туника и Зефа нас звали, — но шел дальше и дальше, пока ночь не поглотила все. Возвращался я по скошенному лугу, Муршец ушел, не дождавшись меня, а у меня
Таким вот, опять выбитым из колеи и смятенным, явился я к ужину, к самому его концу — меня не стали ждать. Топлечка была у себя в каморке, свет пробивался сквозь щели под дверью: может, кормила ребенка, а может, еще что. Девушки и Муршец в молчании, как три святых короля, ели пшенную кашу. Я присел к столу и по лицам сестер понял: случилось неладное, да и дверь в каморку была плотно прикрыта. Хана хотела что-то сказать, произнести, поднесла руку ко рту, но передумала, потом поднесла руку к глазам, словно пряча их. Туника исподлобья строго смотрела на нее.
— Все-таки одолело тебя, — внезапно выпалил Муршец: он, видно, тоже заметил движение Ханы.
Муршецу я не мог не ответить.
— Не видать стало ничего, — вздохнул я.
— Да, в темноте косить не гоже. Косу сломаешь.
Ему, очевидно, хотелось поговорить, но я не испытывал ни малейшего желания.
— Верно, — кивнул я.
— Да, темнота, — подхватила Хана. — Что бы парни без темноты делали?
— А девки-то, девки, каково-то им бы пришлось без темноты? — засмеялся Муршец.
— Девки? Тьфу, — задрала нос Хана. — Девка, если у нее мозги есть, всегда выход найдет.
— Это как же? — осведомился Муршец, задыхаясь от смеха, заметно было, что усталость и выпивка вконец одолели его.
— А вот так! Запоет девка, Муршец, вот так, послушайте! — И она без стеснения повторила свою частушку.
— Хана! — воскликнула Туника, пронзая сестру грозным взглядом.
Но Хане уже попала шлея под хвост, и все было нипочем. Туника встала, бросила ложку и вышла. У меня тоже еда застряла в горле.
— Беги, беги! — крикнула Хана вслед сестре. — Уж и песни мне петь нельзя в этом доме. Одно дело — песня, а совсем иное — о чем она, так ведь, дядюшка Муршец?
— Хе-хе-хе! — скрипел старик. — Прежде нам бабы таких песен не пели, но, что поделаешь, теперь жизнь иная, а мы состарились!
— А если она мне нравится, дядюшка, то как?
Хане хотелось довести дело до конца.
— Ну тогда пой, — засмеялся Муршец, — и сама все обделай! Ох, господи Иисусе Христе, бойкие вы!
Мне тоже ничего не оставалось, как подняться и уйти. Но тут скрипнула дверь, и на пороге встала Зефа с ребенком на руках.
— Ты, Хана, с ума сошла? — Она смотрела на дочь, ожидая дальнейшего развития событий.
Та долго молчала, а потом вдруг вскочила с места, подошла ко мне и спросила:
— А что, Южек, если и нам с тобой теперь немножко побаловаться? Хозяйство-то мое будет! Так ведь, мать?
Она жутко засмеялась и бросилась к двери. Распахнула ее и перед тем, как захлопнуть, выкрикнула, чтобы всем было слышно:
— Выходит, теперь и я с ума уже сошла? Но если я и сойду, то у вас, матушка, голова болеть будет. — И уже, видимо, выскочив в кухню, опять затянула свою частушку.
Топлечка как подкошенная рухнула на скамью возле печи и заплакала. А потом и вовсе так безумно зарыдала, точно у нее разрывалось сердце.
Я ушел к себе и, не раздеваясь, повалился на постель. Неведомо было мне, что делать. Может, Хана и вправду сдурела? Вскоре Муршец собрался уходить. И, собираясь, он все время что-то бормотал себе под нос, но я заткнул уши, не желая ни о чем слышать. Я думал о Зефе и о ребенке, видел ее такой, какой она стояла в дверях — с полураскрытым ртом, и чувствовал себя совсем несчастным, да и Хана не выходила у меня из головы — ее фигура на лугу, то, что произошло
на клевере; я не мог расстаться с ней еще и потому, что стал подумывать о земле, о Топлековине, о своем же родном гнезде я теперь и не помышлял, потому что повсюду заходила речь о замужестве Марицы, стоило мне появиться на людях.Топлечка оправлялась, она кормила ребенка и ходила по дому, ни с кем не разговаривая, безропотно сносила выходки Ханы и словно не обращала внимания на ее слова, насмешки и придирки, как монахиня, давшая обет смирения, покорно и тихо замаливая свои грехи — да, если б она хотела! Теперь она стала чаще ходить в церковь к исповеди — рассказывали, будто два воскресенья подряд она простояла в исповедальне, — теперь она стала общаться с людьми: после долгих лет ссоры заговорила с кузнечихой, она примирилась с двоюродной сестрой и с Рудлом. Эх, а Туника наблюдала за всем этим, неприметная и терпеливая, все больше уходя в себя; эх, а во мне стала пробуждаться любовь к крохотной малютке в пеленках, хотя сам я по-прежнему подходил к столу, отводя взгляд от двери, за которой жили Зефа с дочкой, и сторонился всех в доме, а более всего Ханы — здесь-то и вспыхнуло то, что начало тлеть еще в тот вечер на клеверном поле, вспыхнуло, точно пламя, которое ожидало удобной минуты, чтобы взвиться и поглотить все вокруг… Да, и поглотить меня самого.
Поначалу у нас обоих сохранялись какие-то остатки разума — во всяком случае, о себе я могу такое сказать, теперь уж все позади, — хотя Хана вела себя иначе: она словно и тут хотела напакостить. Занялось такое безумное лето, какого до тех пор не бывало в моей жизни, я словно бы вынырнул из глубокого сна. Я говорил, что мы с Ханой старались не попадаться друг другу на глаза; так прошло несколько недель. Наступило воскресенье, Топлечка и Туника ушли к ранней мессе, а мы с Ханой остались дома. Она пришла в хлев, подоила коров, а я вместо того, чтоб выпустить скотину пастись, пошел за девушкой в дом, в кухню. Встал в углу и смотрел, как она процеживает молоко. Она оглянулась на меня, фыркнула, оглянулась еще раз и вдруг закатилась, лопаясь от смеха.
— Ты и в самом деле спятила, — пробормотал я сквозь зубы, глядя на нее недобрым взглядом.
— Спятила?
Она смеялась и смеялась, весело и звонко, с трудом переводя дыхание и просто изнемогая, бросила молоко и кинулась вверх по лесенке к себе в комнату. Я постоял, подождал, пока прекратится ее смех и… поднялся за ней. Я был убежден, что дверь окажется запертой, ан нет, она была открыта. Я распахнул дверь и увидел, что Хана, сложив на груди руки, стоит спиной к двери, смотрит в окно, словно ждет меня, мелькнула мысль. Я вошел в комнату, но не успел сделать несколько шагов, как она стремительно, точно ее укусила змея, повернулась ко мне. Мы стояли лицом к лицу, почти вплотную, и я слышал ее учащенное дыхание, будто она не могла восстановить его после хохота и беготни по лестнице.
— Чего тебе? — спросила она меня, словно малыша, и закусила губу, потом сжала кулаки, будто собиралась меня ударить.
Я отвел в сторону ее кулаки, слишком уж она совала их мне в лицо. Однако она ударила меня и вцепилась мне в волосы. Я вскрикнул от боли — мне показалось, что она выдрала у меня половину волос, — и завернул ей руки за спину и прижал ее к себе. Она застонала, губы у нее раскрылись… больше она уже не смеялась.
Случилось это утром, а после полудня мы опять оказались вместе, в хлеву на соломе. С тех пор мы искали и находили друг друга повсюду, где только можно было; в доме, в хлеву, даже возле дома. Несколько воскресений подряд Хана не ходила в церковь, словно не имея сил остаться хотя бы на одно воскресенье без любви. Если дома оказывалась Туника, мы отправляли ее пасти скот, и время, которое Топлечка проводила в молитве, принадлежало нам. Постепенно нам ничто уже не мешало и ничто не смущало, точно вдруг ко всему мы стали безразличны, и разве что плач ребенка заставлял меня вспоминать все происшедшее, всю свою жизнь — а так у меня будто разум провалился в какую-то бездну. Наше безразличие принесло свои плоды. Однажды воскресным утром Топлечка раньше вернулась от мессы — или просто ушла посередине, или вообще не ходила — и застала нас.