В деревне
Шрифт:
Вспоминаю другую пахоту: опять быки, старшая сестра Лизика и подснежники. Я набрал их ворох на склоне, там где быки поворачивали, и ждал пахаря. Я показал ему свой букет и что-то крикнул. А Лизика, пунцовая и растрепанная, хлестнув меня взглядом, ударила по рукам и оттолкнула. Я завыл, мои цветы разлетелись, и, помню, сквозь слезы я видел, как быки вытягивали шеи, стараясь достать их и подхватить языком. Не знаю, по какой причине Лизика ударила меня, не помню, ощутил ли я тогда боль или нет, вспоминаю лишь, что я ужасно обиделся и долго дулся на сестру, а спустя несколько лет мне самому выпало гнать быков — мы уже ходили в школу, но из-за этого пришлось пропустить занятия. Мало того, что труд был такой тяжкий, мука для мальчишки, потому-то я никогда не соглашался быть пастухом — я не желал вообще гонять коров или быков, чтобы потом в школе не стоять на коленях. Палил зной, огнем жгло покрытые ссадинами ноги. Изнемогая, тащился я по неровной почве, по острой стерне. Горело все мое тело, горела вся моя жизнь, полуденная пыль и рассветная роса одинаково обжигали кожу. Жгло глаза, злые слезы сами собой скатывались по щекам, обжигая их. И в довершение ко всему, что бы ни случилось, виновником оказывался я — погонщик! Я был виноват, если плуг выскакивал из борозды,
Я украдкой пинал быка, шел по острой стерне, спотыкался о комья земли, старался не думать о том, что отец, исходивший бранью за плугом, на самом деле хватит меня палкой по голове, швырнет в борозду и засыплет землей. А земля была такая холодная и так пряно пахла, как раннее беззаботное утро весной или как в тот день, когда мы хоронили отца. Тогда тоже была весна, а ему не нужно было браниться и сердиться из-за земли и детей — мы остались одни с матерью и бабкой и начали пахать без него.
Сейчас я пахал, а в памяти возникли похороны отца, жидкая грязь возле гроба и одетые в черное родственники, женщины с платками в руках, стоявшие в этой грязи. Я пахал и видел Тунику, державшую за узду Серого, она тянула его и что-то бормотала и бурчала. Я пахал, и мне казалось, что я был бы счастлив, окажись я вновь ребенком, босыми потрескавшимися ногами ступающим по земле, я был бы несказанно счастлив, если б стоял тот знойный день, — но теперь стояли другие утра, и все сжимало меня и не позволяло мне радостно ступать по борозде за плугом, точно каменная глыба придавила меня. Топлечка и ее ребенок… Теперь весь свет мог это видеть! Меня мучили мысли о хозяйствах, Топлеков и нашем собственном, теснили мне грудь. Ничего вокруг не оставляло мне ни малейшей надежды. Быки медленно тянули плуг, поскрипывало ярмо, Туника ковыляла в больших для ее ноги башмаках — Топлечки или Ханы, в голове просыпались воспоминания, причем такие, от которых на душе становилось все тяжелее и мучительнее. Совсем недавно мы пахали с покойным Францлом, тогда я был еще школьником и шлепал рядом с быками, как сейчас Туника; совсем недавно я взялся за ручку плуга у Топлеков и Топлечка, подбоченившись, затянула: «О господи, да он уже настоящий пахарь!» — а мне стало неловко, и всего-то я тогда стыдился.
…Было совсем темно, когда Францл потянул меня за ноги. Я встал, взялся за влажные брусья над головой и с трудом открыл веки — должно быть, стояла еще ночь, веки у меня сами собой смыкались, и не было сил их разнять. Быки жадно жевали сено, позвякивая цепями: казалось, все в хлеву поднялось на ноги. Брат — голос его звучал необыкновенно просительно, точно он умолял, — уговаривал меня встать, тихо, как только мог, уговаривал идти пахать на нижние нивы. Мне вовсе этого не хотелось, я хотел спать и даже не слышал, что так распорядилась мать — спозаранку выйти нам в поле. Пусть Францл сам пашет, если ему охота, пусть пашет до утра, пока не встанут мать и сестры. В конце концов брату удалось поднять меня с постели, он пообещал, что даст несколько борозд самому пройти, сошлись мы на целом загоне. Так мы и начали пахать, а на рассвете, когда стало светать, я впервые взялся за ручки плуга. Вначале меня уводило в сторону, но уже третья, четвертая борозда вышли ровными, как и полагалось. Наступило утро, пришла мать, пришли сестры, мать плакала от счастья: мы вдруг стали самыми усердными ребятами во всем соседстве. Мать повсюду хвасталась, а мы еще ревностнее занялись делами по хозяйству, любая работа мне нравилась, и чем тяжелее она была, тем с большей охотой я за нее принимался. Бывало, по воскресеньям или в перерывах между делом, на пахоте или на косовице, мы с Францлом, засучив рукава дрались. Руки у нас были черные от солнца, а мускулы твердые как камень; сестры вопили, мать отворачивалась, не в силах глядеть, как мы лупим друг друга.
— Бычки! Настоящие бычки! — повторяла она. — Неужто не устаете от работы?
А мы поддавали жару — нет, мы не уставали.
Иногда я проверял свои мускулы, ощупывал их или щипал — помню, я проверял их после первой пахоты у Топлеков, когда ночью у меня появилось такое чувство, будто я могу перепахать весь мир. Едва год минул — один год с тех пор, как я начал думать о Топлековине, а когда
мы пахали с Туникой, мне уже все было дьявольски безразлично, и пахота и все поля на свете.Утро наступило, солнце начало припекать, я сбросил пиджак и засучил рукава. Не только Топлековы поля были мне не нужны, ненужным стало все на свете, все меня окружавшее: Туника и ее подснежники вызывали у меня дурное настроение, раздражала меня ее болтовня, ее постоянно вопрошающие глаза, которые она не сводила с меня, точно хотела по выражению лица угадать мои мысли. Я понимал это, а вел себя как деревянная статуя святого перед алтарем. Туника все примечала, все знала, но никогда не произнесла ни слова, она для того и существовала в доме, чтоб каждому услуживать.
…Это произошло вечером, зимой. Мы были в хлеву, Топлечка доила коров, я менял подстилку. Точнее говоря, я возил граблями по полу, стискивая зубы, чтоб не ляпнуть что-нибудь. Топлечка всхлипывала, а струйки молока вонзались в пенящуюся белую жидкость в подойнике, время от времени Топлечка прекращала доить и всхлипывать и рукавом вытирала глаза. Не помню уж теперь, из-за чего все вышло, было это день спустя после Нового года, когда всем вокруг стало известно, что творится у Топлеков. Может быть, она ревела потому, что мне нужно возвращаться домой, — а она боялась, что я уйду. Я знал, она хотела, чтоб Марица вышла замуж и привела мужа к нам в хозяйство — однако я-то не мог это так запросто проглотить. Я упрямо стоял на своем, когда она пыталась выяснить мои планы и расспрашивала о положении дома.
— Но Южек, отчего не позволить Марице выйти замуж?
Она спрашивала меня с таким невинным видом, будто до пяти сосчитать не умела, а на самом-то деле куда как хорошо знала, что ей нужно. Где-то в глубине души я поставил крест на нашем хозяйстве, но ни за какие деньги никому на свете не признался б в этом, я молчал на сей раз уже из упрямства и только постукивал по перегородке, отделявшей быков от коров. Я боялся будущего и понимал, что наше хозяйство от меня уплывет, а как помочь себе, не знал. Зефа принялась всхлипывать еще громче, что-то даже крикнула, вроде: «Южек, жуткий ты!» Мне все чаще и чаще доводилось от нее такое слышать.
И вот, когда она это крикнула, назвав меня «Южеком», я заметил, как открылась входная дверь. Вздрогнув, я замер, а потом кинулся к двери. Женщина всхлипывала, что-то кричала, и я не мог сразу отворить дверь. А когда наконец открыл, успел заметить Тунику, которая стремглав убегала в дом.
Вечером, за ужином, да и в последние дни мне было ужасно неловко перед Туникой, а она все покорнее слушалась меня, точно я приходился ей отцом или она вовсе не смела словечко молвить в доме.
Я наблюдал за ней во время пахоты, вспоминал о черешнях, о твердых персиках, которые столь сладостно коснулись моей груди и которых больше мне уже не довелось видеть, они навсегда исчезли для меня под туго затянутым крест-накрест платком. Эти воспоминания казались мне прекрасным, орошенным росой весенним цветком, который чуть припалил мороз, — потом все пошло вперекос, а мои помыслы были связаны с этими канувшими в прошлое минутами. Хотя эти воспоминания портили мне настроение. Случалось, мы с Туникой проходили целые загоны, и я ни разу не поворачивал голову в сторону Топлековины. Я боялся увидеть Топлечку, ее раздавшееся тело, услышать ее голос, встретить ее тревожный взгляд.
— Южек! Туника! — окликала она нас, а мне казалось, будто ее слышит вся окрестность, понимая, отчего она так спешит.
— Южек! Туника! Кончать не собираетесь? Обед вам принести?
Я все слышал, но делал вид, будто ничего не слышу.
— Мать зовет! — говорила мне Туника, не зная, надо ли останавливать упряжку.
— Пусть зовет! — бурчал я, продолжая идти за плугом, и мне вовсе не было дела ни до дома, ни до Топлечки с ее заботами.
Туника, глядя на меня, ждала, как я поступлю, потом крикнула матери:
— Ну приносите!
Мы прошли еще несколько борозд, когда я заметил спешившую по пашне Топлечку — я не особенно смотрел по сторонам, однако знал, что она спешит, больно суетливой она стала. Я не взглянул на нее даже, когда мы с Туникой остановились, и повернул быков в поле, на дерн, чтоб они не ушли по пашне. Туника присела к бороне, опершись подбородком на обе руки и кнут. Топлечка расставляла посуду на телеге. Нет, не хотел и не мог я на нее смотреть. Вино она держала в руках, обед — хлеб с мясом, жестким, точно только что из погреба, — прямо в переднике. Не мог я видеть этот ее передник, а она словно дразнила меня. Конечно, еду-то она несла в нижнем чистом переднике, но мне чудилось, будто она намеренно тащит ее на своем брюхе, чтобы лишний раз напомнить мне о нем.
Она налила нам вина, сперва мне, потом Тунике, потом присела — застонала, опускаясь на борону рядом с Туникой — и себе тоже налила в стакан. Она пила, угощала нас и причитала о том, каково-то будет в нынешнем году с мясом.
— О господи, всего-то нас лишат! Господи милосердный!
Мы с Туникой не очень отвечали. Были это знакомые причитания, потому как ничего нового у нас на деревне не было, и отвечать на них можно было разве что или руганью, или утешениями — дескать, как-нибудь образуется. Что всем нам конец придет — мне и в голову не приходило.
И вот эта самая мудрость — как-нибудь образуется — теперь гвоздем засела у меня в голове и утверждалась тем крепче, чем больше я пил. Я отдохнул, выпил, а выпив, принялся качаться на дышле. Телега равномерно поскрипывала под тяжестью моего тела, я просто физически чувствовал, как вместе со зноем наполняет меня леность, расползаясь по всему телу и застревая в голове. Зефа сетовала, а я уже не видел и не слышал ее, хотя она сидела прямо передо мной, в каких-нибудь двух шагах. Я сел к ним спиной и устремил взгляд на овраг, на родной дом по ту его сторону и на большую дорогу. Стояла ранняя весна, деревья еще были голыми, дома до самой корчмы тоже казались голыми. В иное время, не выпей я столько и не будь я так измучен душою, я бы, конечно, не стал смотреть по сторонам, и особенно на свой дом, в присутствии обеих Топлечек. Только я уж рассказывал, что мне все стало безразлично — как-нибудь образуется! Я смотрел на кизиловое дерево в глубине поля, на лужи и рощу за речкой, на сережки на вербах, а чувствовал только одно: если я когда-либо радовался первым цветам и проснувшимся почкам, то теперь, после вина, все словно окутал туман и нет больше во мне никакой радости, как прежде, когда я был мальчишкой, школьником. Через неделю деревья оденутся цветами, потом лепестки опадут, и Топлечка родит ребенка. Эх, черт возьми, тогда я женюсь на ней. И я стал пить и пил, нагибая все круче кувшин, — ибо, в конце концов, что мне до людей! И мать мне вон говорила: «Держись земли!»