Созерцатель
Шрифт:
— Дерзких много, дерзающих мало. Не обольщайся, Филипп. Мир подлеет не по дням, а по часам. И период полураспада современной личности короток.
— Не ворчи, старина, — рассмеялся Филипп. — Дождись возрождения...
12
Эти двое, высокие, крепкие, тренированные, с великолепно развитой памятью, наблюдательностью, нацеленностью в разговоре, — профессиональные репортеры, готовые совершенно на все, если это хоть как-то приближало их к результату, — появились в нашей компании, когда прощание
Нас было пятеро: Кастальс, Гроссер, арагонец со своей подружкой Пенелопой-Джесси, у которой при ближайшем рассмотрении обнаружились и природный ум, и душевные глубины — на вопросы она отвечала не задумываясь, просто, естественно и остроумно, легко могла поддержать любую тему разговора, могла распознать и откликнуться на чужие эмоциональные порывы, короче говоря, арагонцу повезло, и он сам чувствовал это, и к его серьезности прибавлялась чисто мальчишеская радость, она то и дело просвечивала в лице; пятым был я, как всегда пытавшийся удержать около себя людей, достойных доверия и сердечной сопричастности.
Каждому из пятерых, — для Кастальса, Гроссера и меня это было разминкой вербальности; для арагонца и Джесси — забавной новинкой — полагалось рассказать юмористическую, драматическую и детективную историю, когда-либо с ним случавшуюся.
И эти двое появились как раз в тот момент, когда я собирался поведать сюжет о своем грехопадении: время отсеивает драматическую шелуху событий и оставляет лишь зерна комического, — когда появились эти двое, черный и рыжий, вошли с выражением живейшей любознательности на лице. Никто из присутствующих, кроме меня, не знал, зачем появились эти двое.
— Кто вас сюда звал и кто пропустил? — спросил я на правах хозяина.
— Спокойно, Санчо, — сказал мне Кастальс, увидел мое ожесточившееся лицо. — У этих молодцов аппаратура, и они даже из молчания делают высказывания.
— Всего дюжина маленьких вопросов, — умоляюще поднял руки черноволосый, — всего несколько вопросов, господа. Прошу вас: интервью с вами мой последний шанс. Иначе шеф выгонит меня и мои четверо детей, все пятеро малюток, включая жену, умрут с голода. Вы когда-нибудь умирали с голоду? — спросил он Кастальса.
— Узнайте об этом где-нибудь в Центральной Африке.
— Безразличие к слаборазвитым странам ваш принцип?
— У меня нет принципов.
— Прекрасно. Беспринципность не мешает вашим связям с социалистами?
— Ничуть. Я никак не связан с социалистами.
— Кого же вы предпочитаете — левых или правых?
— Ни тех, ни других.
— Отлично, сеньор Кастальс. Вы откровенный анархист. Тогда что вы думаете о президенте Соединенных Штатов?
— Ничего не думаю. Нас не знакомили.
— Понимаю, сеньор Кастальс. Вы хотели бы познакомиться с этим достойным человеком?
— Я этого не говорил.
— Естественно. Ваша скромность понравится читателям нашей газеты. Благодарю вас. Теперь вопрос к вам, Старина. Что вы предпочитаете, — кружку холодного пива в жару или зонтик в дождь?
— Я останусь дома и буду пить горячий чай, — ответил я. — А почему вы ходите вдвоем?
Черноволосый рассмеялся:
— Мы всегда ходим на пару:
я пытаюсь сбить собеседника в разговоре, а Сэм фиксирует весь антураж. У него потрясающая интуиция и сверхъестественная зрительная память. Он напоминает даже то, о чем вы сами не догадываетесь. Не так ли, Сэм?— Так точно, — неожиданным басом прогудел рыжий. — У Старика сзади на брюках расстегнулись подтяжки.
Я коснулся пальцами поясницы: подтяжки были расстегнуты.
— Молодцы, ребята, валяйте дальше.
— Духовный источники вашего творчества, — Гитлер или Сталин?
— Ни тот, ни другой. Мой духовный наставник — блаженный Августин, который в молодости был манихеем, как и я в зрелом возрасте, а они все дуалисты, и были убеждены, что задача человека — содействовать торжеству света, владычеству добра.
— Вы возлагаете на себя божественную роль — различать и указывать, где добро и где зло?
— Нет, скорее Господь исполняет мою человеческую роль и постоянно смешивает эти два понятия — добро и зло.
— Кого вы включите в первую десятку самых выдающихся писателей современности?
— Самые выдающиеся писатели современности — это я, затем Жак Шарпантье, четверо остальных, здесь присутствующих, затем любовник моей жены Гришка Сидоров. Дальше можете называть кого угодно.
— Четверо остальных, — повторил за мной черноволосый и осклабился в плотоядной улыбке. — Значит, кто-то здесь присутствует дважды. Благодарю вас, Старина. Теперь вопрос к вам, герр Гроссер. Кто вам больше по вкусу, блондинки или брюнетки?
— Крашеные.
— Отлично. Ваш ответ мы пустим на рекламу парфюмерии. Что вы думаете о стиле современной литературы?
— За меня сказал Бюффон: стиль — это человек.
— Бюффон — фабрикант нижнего белья?
— Нет, верхнего.
— Превосходно, герр Гроссер. Как к вам относятся читатели и читательницы?
— Читатели — завидуют, читательницы — ненавидят.
— Тогда в чем секрет вашей популярности?
— У тех и других я питаю их отрицательные эмоции.
— Значит, современное общество вас устраивает?
— Вполне. Но я его не устраиваю.
— Благодарю, герр Гроссер. Теперь вопрос к мадемуазель. Ваше имя?
— Пенелопа-Джесси.
— Что вам больше нравится — жить по-писанному или писать по-пережитому. — Я предпочитаю мечтать о том и другом.
Черноволосый готовился выпустить короткую очередь скользких вопросов, чтобы сбить уверенность Джесси, но я его прервал:
— Послушайте, как вас там, оставьте девочку в покое. Я уже говорил, что самый великий писатель из ныне живущих — это я, поэтому обо всем, что касается литературы, у меня и спрашивайте. Вам понятно?
— Понятно, — ответил черноволосый с мгновенной, насторожившей меня готовностью. — Скажите, Старина, кто такой Жак Шарпантье?
Ну вот, они хотят добраться до Nicolette. Мало им всех остальных, чей ум и талант они высосали.
— Об этом писателе я делал доклад на минувшей конференции. С подробностями можете ознакомиться в тексте, который, вероятно, лежит в кармане вашего пиджака.
— Вы правы, лежит, — спокойно согласился черноволосый, — но моим читателям интересно услышать от вас еще что-нибудь об этом писателе.