Сердце Лабиринта
Шрифт:
— Маски смилостивились. — На этот раз Рен поддалась порыву зарыться лицом в ладони. — Как вы думаете, что я чувствовала все это время?
Ответ Донайи прозвучал мягко и устало. — Я не знаю, что ты чувствовала. Разве мы когда-нибудь были для тебя семьей?
Рен села и увидела, что Донайя кусает губы, словно сдерживая другие слова. Не гневные — даже не обидные, подумалось Рену. Просто... потерянные. Неуверенная. Ищет поддержки.
Того же, чего жаждала Рен.
— Я... я не знаю, как... как быть семьей, — сказала она. Это было похоже на растяжение затекшей мышцы: больно, но хорошо. — Для врасценцев родство — это кровь, но, когда я росла, у меня не было ни
Она включила в свое признание и Донайю, и Джуну. Танакис, с ее любопытством и интеллектуальным драйвом, точно стала другом, а может, и больше. Меппе и Идальо были достаточно милы. К тому времени, когда Рен поняла, что видит в Леато нечто большее, чем просто отметину, было уже слишком поздно. Он умер, и она чувствовала только вину. Но Донайя и Джуна были с ней в самые тяжелые времена борьбы Шторма с Камнем, как и она с ними. Это было все, что она когда-либо знала о семье.
— Я боялась рассказать вам, кто я такая. Что я сделала. — Ее дыхание сбивалось с каждым словом. — Я не хотела причинять вам боль. Я не хочу потерять вас. А в слова, которым я хочу, чтобы вы доверяли больше всего, вы потеряли все основания верить.
Ей потребовалось все, что она имела, чтобы заставить себя встретить взгляд Донайи. И то, что она там увидела...
— Ох уж эти Перворожденные, — сказала Донайя и заключила ее в объятия.
На плече сюртука Донайи потом останутся пятна от соли, но Рен подозревала, что тетя может разобрать на тряпки весь ее гардероб цвета Триката. Как только Рен высвободилась из этих объятий и последовавших за ними объятий Джуны, она сказала, захлебываясь слезами: — Если это поможет, я стала ближе к тебе после того, как потеряла Триката. Не все есть Изначальные. — Твои собственные желания уничтожат тебя– так действовало проклятие. Заботясь о Трементисе, она, конечно, изрядно попортила себе жизнь. Но желание, по крайней мере, росло само по себе, без влияния Изначальных.
На стук, донесшийся из коридора, Донайя дернулась и оказалась между Рен, Джуной и дверью. Раздался голос Аркадии, слышимый даже сквозь толстое дерево. — ...Я тебе уже пять раз говорила, она сказала, что никто не должен слушать. Так что я никого не пропущу.
Ответ Тесс проложил путь через три языка, шесть невозможных занятий в спальне и девять ужасных способов превращения человека в труп. В наступившей тишине тихий свист Аркадия был ясен, как дутый стакан. — Черт возьми, Веснушка. Ты целуешь своего возлюбленного таким ртом?
— Да. И ему это нравится. А теперь отойди, если можно.
Дверь открылась, и вошла Тесс с полным подносом и выражением лица, как у аккуратно заглаженного платья. — Извините, что заставила вас ждать, но, по-моему, чай еще не остыл.
— Нет. — Губы Донайи дернулись. — Но пирожные, возможно, немного подгорели.
Опустив поднос на стол, Тесс быстрым взглядом осмотрела Рен, заметив следы слез. — Тебе еще что-нибудь нужно, Рен?
Две семьи в одной комнате и амулет с узелком на запястье. Ей не хватало только одного.
— Да, — сказал Рен. — Мне нужна одежда для свадьбы.
Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 30
Ивения не играла на крыльце. Это должно было насторожить Грея. Но после нескольких дней, проведенных в Вестбридже с детьми Аркадии и в связи с поворотом Кошара к революции,
он воспринял тишину как обещание мирного убежища.Когда он переступил порог, только холодный шок заставил его замереть на месте, а не бежать.
— Ты говорила, что он редко навещает нас, — обратился к Алинке Якослав Сзерадо. Подняв Ягьи с колен, он поставил мальчика на пол. — Я ухожу. Иди, маленький разбойник. Иди к своей маме.
Под мягким нажимом Яги хватка дедушкиного пальто превратилась в сталь. Его лицо исказилось в гримасе, и он опустился на пол, словно обоз Умницы Натальи: неподвижный даже с упряжкой из четырех отличных лошадей.
Грей обрел голос, грубый, как нешлифованное дерево. — Что ты здесь делаешь?
— Ничего. Я не хотел вмешиваться. Я только хотел... — Бледные, как камень, глаза Якослава устремились на Яги, потом на Алинку. Ивения сидела в углу со своими куклами и, поджав губы и расширив глаза, наблюдала за взрослыми. — Я пришел не для того, чтобы внести раздор между вами. Я хотел лишь встретиться с дочерью и внуками. Я пойду.
— Останься. — Алинка прижала руку к его плечу, хотя Якослав не сделал ни малейшего усилия, чтобы подняться. — Мы не можем отправить тебя так скоро.
Грей мог и хотел, но это был не его дом. Он взял чашку чая, которую протянула ему Алинка, но колени не хотели сгибаться, чтобы сесть. Вместо этого он стоял у двери, зная, что это неловко, но не в силах пошевелиться. От одного взгляда на отца он чувствовал себя маленьким, словно снова стал десятилетним мальчиком.
Если он поднимет на тебя руку, то узнает, как много изменилось, сказал он себе. Как тогда, в лабиринте, когда он смотрел на посеребренную голову своей бабушки — но там его поддерживало присутствие Рука. И если он вырастит ребенка...
Грей был внезапно и глубоко благодарен за то, что Рывчек держит сейчас Квинат. Если бы он все еще находился под его властью, то боялся, что мог бы натворить.
Он заставил себя отпить глоток чая и едва не выплюнул его снова. Не потому, что он был плох; нет, это был превосходный чай, а не дешевый кирпичный сорт, который только и могла себе позволить Алинка. Его взгляд метнулся к очагу, к красиво расписанному ящику, и Алинка улыбнулась. — Подарок от твоего отца.
— Ничего страшного. — Взяв пухлые руки Ягьи в свои, Якослав прижал длинное лезвие своего носа к маленькому грибочку Ягьи. — Я слышал, что куреч для твоей мамы привозят из Змадьи, и подумал, что она может соскучиться по вкусу дома, так далеко от семьи.
Рука Грея дрогнула от предположения, что он не член семьи, от намека на то, что он пренебрегает Алинкой и детьми.
Алинка встретила его взгляд и опустила свой, но это была лишь скудная повязка на рану, которая всю жизнь кровоточила. — Брат Грей очень хорошо о нас заботится, — сказала она.
Из угла донесся голос Ивения, мягкий, но с намеком на воинственность. — Дядя Грей приносит мне медовые камни. Они лучше, чем старый дрянной чай.
Это немного развеяло мрачность Грея. Может, Ягий и легко поддается на уговоры, но, по крайней мере, он купил лояльность Ивении многолетними сладостями, провезенными контрабандой мимо терпеливых вздохов Алинки.
— Что это за чушь про Грея? — спросил Якослав. Стук его сапог по деревянному полу заставил Грея вздрогнуть. — Разве имя его двоюродного деда Груздана недостаточно хорошо для моего сына? Ты не уважаешь свою семью из-за обиды простого парнишки?
Обида парнишки? Так ли помнил отец годы после смерти матери Грея, до того, как Коля забрал его? Разве так ему удавалось видеть себя хорошим человеком и обиженным отцом?
— Я помню те дни по-другому, — как можно ровнее сказал Грей. Если Коля не помнит, то кто помнит?