Чтение онлайн

– Э, не мямли, ради аллаха, не мямли!

– А со всех сторон в лесу слышатся посвисты, и, конечно, не птичьи... Окружают меня, берут в тиски. Даже небо вдруг почернело от страха за мою судьбу. Но дуло винтовки неожиданно исчезло, из-за кустов вышел Зюльмат, снял меня с седла, обнял и, будто соль с моего лица слизывал, всего покрыл поцелуями. Не мешкая, я отдал ему все полученные от тебя, братец, "зернышки"...
– нараспев, словно урок отвечал учителю, рассказывал Дагбашев.

При этих неосторожных словах Субханвердизаде скривился, бросил тревожный взгляд за дверь.

– Зюльмат

сказал: "Клянусь хлебом-солью Гаджи Аллахъяра, моя жизнь принадлежит тому человеку". Ну, значит, тебе, братец!
– простодушно добавил Дагбашев, хотя объяснений тут не требовалось.

– А как он себя чувствует? Каково настроение?

– Ах, он ужасно изменился, - паясничая, вздохнул Дагбашев.
– Усы его пожелтели и отросли до того, что их можно вполне закладывать за уши. Глаза будто провалились в колодец и сверкают оттуда, из мрака, битым зеркальным стеклом! За каждую щеку можно легко впихнуть по куриному яйцу, - так исхудал... От шинели остались одни лохмотья, на ногах чарыки, брючишки тоже в клочьях...

– Дальше, дальше!
– И Субханвердизаде в изнеможении

закрыл глаза.

– А дальше он сказал, что скитания в горах довели его до полного отчаяния, что переходить то и дело Араке, захлебываясь в волнах, невозможно, что колхозы-совхозы укрепились и крестьяне от них уже не отстанут. И если ты, братец, к тому же проведешь в горах шоссе, то нашему "лесному другу" придется незамедлительно поднять обе руки вверх и сдаться на милость победителей.

– Да ведь татарин расстреляет и его и нас!
– бешено взвыл Субханвердизаде.

– Ах, как правдивы твои слова, братец!
– восхитился Даг-бек Дагбашев.
– Но не исключена возможность, что Зюльмата-то амнистируют, а тебя поставят к стенке.

Субханвердизаде так привык пугать людей, что не допускал мысли, что и его можно одним небрежно брошенным cловцом привести в смятение.

– На что же надеется этот длинноусый бродяга?

– А он считает, что у советской власти сердце великодушное. Упаду, дескать, в ноги Демирову, попрошу у партии прощения, может, и сжалится... Сказал еще, что в Иране те самые, ну, толстопузые, непрерывно его обманывают, облапошивают, так лучше уж умереть в родном гнезде, чем нищенствовать на чужбине.

– У-у-у, дурак, безмозглый слизняк!
– прорычал Гашем в бессильной ярости.

– Ну, так я ему не мог сказать, - пожал плечами Дагбашев; улыбался он наивно, совсем по-детски.
– Я лишь напомнил пословицу: "Разводишь пчел, не жалуйся на укусы, - тебе же доведется облизывать пальчики!"

– А он?
– продолжал допрос Субханвердизаде, прикидываясь невозмутимым.

– А он сказал, что терпит все напасти исключительно из-за Гашема, что фотографию Гашема-гаги ему показывали в Иране люди, разговаривавшие на английском языке... И он, значит Зюльмат, поклялся во всем слушаться товарища председателя исполкома.

– Что у тебя за отвратительная манера выражаться!
– вспылил Субханвердизаде.

– Каков есть, - мерзко хихикнул Дагбек Дагбашев.
– Похоже, что наш "лесной друг" сварит в кипящем котле наши головы, сожрет, обглодает их, а голые сухие черепа наденет на свой дорожный посох и поднимет высоко к небу!
– плавно закончил Дагбашев.

ГЛАВА

ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Серебристый самовар шумел, плевался крутыми струями пара, подбрасывал дребезжащую крышку. Отправившись на базар, Афруз-баджи забыла о нем, не прикрыла конфоркой трубу.

Не обращая внимания на возмущенно бурлящий самовар, Мамиш и Гюлюш, проснувшись, откинули одеяльца и, с удовольствием болтая в воздухе голыми ножками, мирно беседовали.

– Все-таки мой автомобиль куда лучше твоей куклы!
– серьезным тоном заявил мальчик.

Гюлюш не согласилась с таким утверждением, схватила со стула голубоглазую, русоволосую, с неправдоподобно красивым, личиком куклу и осыпала ее жаркими поцелуями.

– Твоя машина ржавая, грязная!
– обидчиво выкрикивала она. Моя дочка нарядная, красивая, ласковая!.. Брат презрительно шмыгнул носом.

– Поеду на своей машине по улице, всю тебя вместе с куклой запорошу пылью!

– У моей дочки глазки, а твоя машина слепая, - уколола его самолюбие сестра.

Подумав, Мамиш нашелся:

– Нет, у автомобиля фары!

– Ночью же они не светятся, - рассудительно возразила Гюлюш.

Такого неслыханного поругания парнишка не смог стерпеть и с воплем: "Машина железная, а твоя дура - стеклянная!" - спрыгнул с кровати, вырвал из рук оцепеневшей от неожиданности сестры куклу и со всего размаха ударил ее об пол.

Черепки брызнули во все стороны, а на кровать к Гюлюш упали фарфоровые, бессмысленно нежные, связанные, как теперь оказалось, проволокой глазки ее ненаглядной дочки.

Характером Гюлюш выдалась в Афруз-баджи, - не в отца.

Захлебнувшись рыданиями, она разъяренной кошкой слетела с кровати и вцепилась острыми ноготками в щеки брата.

– Му-уу, ма-ма-ааа!
– завыл Мамиш, даже не пытаясь сопротивляться.

Сцепившись клубком, брат и сестра выкатились сперва на терраску, потом по ступенькам во двор, не переставая кусать, царапать и колошматить друг друга.

Хотя Афруз-баджи решительно браковала все товары, после препирательства, обмена взаимными "любезностями" с продавщицами, бешеной тяжбы из-за каждого гривенника ей удалось набить зембиль мясом, маслом, сыром, медом.

Кесе к этому времени уже начала изменять обычная выдержка.

– Может, хватит, ханум?

– Как это хватит? А рис?!
– возмутилась Афруз-баджи и сорвала все накопившееся раздражение на пригорюнившемся

безбородом.

К счастью, у молчаливого мужчины с повязанной тряпкой головою рис оказался и литым, зерно к зерну, и сходным по цене. Афруз-баджи приобрела сразу пуд, вырвав не без труда у торговца скидку на оптовую закупку, и велела ссыпать рис в захваченную из дома ситцевую торбу.

– Взвали на спину и неси попроворнее! И без того задержалась, дома детишки без присмотра.

... Рухсара стояла у края извилистой дороги, плотно прижавшись спиною к широкому, в морщинах растрескавшейся коры стволу густоветвистого дуба, поджидала, когда шофер автомашины сменит внезапно лопнувшую покрышку. Широко открытыми глазами девушка жадно вбирала в себя тихую прелесть горного утра. Ее пошатывало от усталости: позади была бессонная ночь в ауле, у постели мечущегося в сорокаградусном жару больного крестьянина, заклинавшего Сачлы: