Чтение онлайн

У Худакерема была неистребимая привычка орать, бушевать, изгонять на людей страх. В назначении его председателем ревизионной комиссии он усмотрел особое доверие к нему Субханвердизаде и решил поразить весь район бдительностью и принципиальностью.

Счетовод вздрогнул, еще не понимая, что же произошло.

Приоткрыв дверь, Худакерем поманил ревизора Сарварова и распорядился отрывистым тоном:

– Приступайте к выполнению своих обязанностей, товарищ! Хоть и с опозданием, а мы накрыли этого зловредного типчика. Теперь он уже не вырвется из наших рук!

Сарваров вошел в комнату бочком, не сводя

глаз с крикуна Худакерема, и представился:

– Ревизия!

– Добро пожаловать, братцы!
– вырвалось у потрясенного неожиданностью Валнахада.

– К добру или не к добру, это мы еще посмотрим, - угрожающе заметил Мешинов, поддергивая высокие голенища своих сапог.
– Мы прибыли произвести ревизию... со всеми вытекающими последствиями!

Бедняга Валиахад сразу пожелтел, и круглое лицо его превратилось в надтреснутую айву. Да, Азраил уже занес обоюдоострый меч над его склоненной шеей!.. В угнетенном состоянии духа он сложил грудой на столе ведомости, папки с подшитыми ордерами, приходными и расходными квитанциями и прочими документами. Затем он открыл стоявший неподалеку шкаф, плотно набитый папками с делами.

"Ревизия!.." - зудело и звенело в его ушах, словно туда заползла уховертка.

Собственно, Худакерем еще не подозревал счетовода в различных махинациях, не имел оснований считать его кулаком или подкулачником, а попросту не мог расстаться с привычной ему и приятной его гордыне воинственностью. Вот почему и сейчас, заглянув в шкаф, он загремел:

– Посмотри, этот матерый кулацкий волк превратил советские деньги в груду ненужных бумажонок!.. Испепелил народную казну!

"И в береженое око вонзается колючка", - вспомнил счетовод пословицу и, заикаясь, объяснил:

– Весь архив был в ужасном состоянии, в подвале валялся, в старых разбитых ящиках!.. Не ведая сна и отдыха, я привел документацию в порядок по годам, подшил по номерам, как и положено.!

"Молодец!" - подумал Сарваров и, отведя грозного Худакерема в сторону, прошептал:

– Клянусь аллахом, страх одолел этого несчастного от твоего крика! Пока не вмешивайся, а я уломаю этого червяка, как надо. Иначе вся ревизия, все наши труды и старания окажутся ни к чему. "И собаку упустим, и веревку потеряем!.."

Мешинов глубоко засунул руки в карманы кожана и, возмущенно посапывая, отошел, дабы наблюдать за ходом ревизии, - так полководец с холма следит за течением победоносной битвы.

– Значит, вы собрали здесь и рассортировали документы за прошлые годы? спросил Сарваров.

– За прошлые годы, - кивнул счетовод.
– Что нашел, то и подшил: Как мне понять, что тут творилось до меня?

– Может быть, наиважнейшие документы затерялись?

– Может, и затерялись. Мне-то что!.. Отвечаю лишь за себя. Кроме того, доктор Баладжаев меня заверил...

Но тут глаза Худакерема блеснули до того зловеще, что счетовод прикусил язык, смекнув, что проговорился.

– Советские законы писаны и для докторов, и для счетоводов, - веско заметил Мешинов и приосанился, словно вымолвил какую-то неслыханную мудрость.

– Так я и сохранил архив, чтобы было видно, как здесь соблюдались советские законы, - сказал Валиахад.

– Давай сюда документацию за последние два года, - приказал Сарваров.

Он

еще не понимал, для чего назначена ревизия, почему комиссию возглавляет горластый Худакерем, и решил держаться осторожно.

– Вот это дела тридцатого года, это - тридцать первого, это - первой половины текущего тридцать второго, - объяснял он, громоздя на столе папки высокой горою.

Сарваров запер шкаф, продел бечевку в привинченные к дверцам кольца и, залив кончики сургучом, пришлепнул их.

Заглянув в бумаги, Сарваров написал на клочке газеты:

– Четыре тысячи семьсот сорок восемь листов... Так?

– Именно так, я не раз пересчитывал и нумеровал.

В этот момент в компакту торопливо вошел завхоз больницы Али-Иса. Он с утра почуял, что началась ревизия, и решил, что выгоднее явиться самому, чем дожидаться вызова.

– Привет, привет, привет! Добро пожаловать!
– раскланялся он и прохаживавшемуся с независимым видом из угла в угол Мешинову, и долговязому ревизору, и на всякий случай Валиахаду..

На него не обратили внимания.

– Мы забираем все эти материалы с собою, - сказал Худакерем, - чтобы рассмотреть их основательно. До копеечки!.. Дотянувшись до Сарварова, завхоз шепнул ему на ухо:

– Уносить документы из учреждения не положено!

– Таково личное распоряжение товарища Субханвердизаде, - пожал плечами ревизор.
– Он намерен сам заняться ревизией!

– Конечно, перед лицом такого человека моя шея превращается в волос, любезно улыбнулся Али-Иса.
– Я же не возражал, а спрашивал.

"Значит, доктору Баладжаеву пришел каюк?
– спросил он себя.
– Кончилась его песенка!.."

Но Худакерему не понравилось, что ревизор сослался на приказ председателя исполкома. Ему казалось, что достаточно слова его самого, Мешинова. И не для чего непомерно возвеличивать Субханвердизаде!.. Сейчас речь идет о законности.

– Больше всего на свете я люблю правду, прямоту!
– сказал он завхозу и всем присутствующим.
– Видимо, потому, что мать родила меня на прямой ровной крыше... Ну ка, выкладывай документы.

– Документы в больнице в наистрожайшем порядке, я закупал больным мясо, цыплят, молоко, мацони, масло, картофель, - зачастил Али-Иса. Незамедлительно принесу!

Сарваров тем временем пересчитал денежные квитанции, спрятал их в портфель и выдал Валиахаду расписку на восемнадцать тысяч рублей.

– Вы бы, товарищ Худакерем, нашли управу на бухгалтера Мирзу, - закинул удочку Али-Иса.
– Я ведь свою зарплату на продукты больным истратил!.. Эти больные невероятно прожорливые, готовы проглотить не только восемнадцать тысяч, но и меня живьем. А бухгалтер Мирза требует на каждый килограмм официального счета.

– Ты хочешь сказать, что Мирза сознательно ухудшает питание больницы? Ноздри Худакерема раздулись.

– Так получается, - увильнул от точного ответа Али-Иса.
– Видимо, он не понимает, что я работаю в больнице исключительно из милосердия... Привезли больного - я его принимаю, снабжаю, кормлю. Умер злодей, сын злодея, - я с плачем провожаю его на кладбище. Баллах, мне бы лучше за кусок черствого хлеба дворничать у такого справедливого, прямого, как меч, человека...
– Он выразительно посмотрел на Мешинова.