Сачлы (Книга 1)
Шрифт:
Ревизор Сарваров, убедившись, что разговор грозит затянуться бесконечно, нетерпеливо обратился к Валиахаду:
– Не найдется ли мешка, куда сложить эти бумаги?
– Найдем, найдем!
– в один голос воскликнули счетовод и завхоз.
После ареста Абиша жена его, милая, скромная Карабирчек, целыми днями сидела дома, баюкала малютку сына, печально напевала ему колыбельную, а слезы непереставаемо струились по ее побледневшим щекам.
Тесная помрачневшая комната казалась ей теперь темницей. Вдоль стены стояла железная кровать, - ее купил Абиш. К ней была придвинута люлька, - и ее купил
– Погоди, голубка, со следующей получки я куплю серебристый нарядный самовар, а через месяц - стенное зеркало, а к зиме - красивый коврик.
А сейчас Карабирчек поняла, что может быть счастливой и с медным самоваром, и без коврика над кроватью...
Жалея ее, Абиш ночами брал на руки расплакавшегося сына
и укачивал, баюкал, бесшумно расхаживая в одних шерстяных носках по комнатке, тихо напевая песенку.
– Спи, спи, малыш!
– ласково шептал Абиш, и светлая улыбка озаряла его утомленное лицо.
В голове у Карабирчек не укладывалось, что муж, ненаглядный, горячо любимый, изменил советской власти, пытался взломать несгораемую кассу в кабинете председателя.
Нужно все-таки что-то предпринять, нельзя же сидеть безвылазно дома и ждать чуда! И, убаюкав младенца, опустив его в колыбель, Карабирчек накинула на голову черный келагай... Губки спящего ребенка были недовольно поджаты, словно он жаловался, что у матери исчезло молоко и она кормила его теперь жиденькой кашицей на воде... Глубоко вздыхая, Карабирчек прикрыла келагаем подбородок и рот и вышла, попросив соседку присмотреть за малюткой...
На деревянной крутой лестнице она вплотную столкнулась с Гашемом Субханвердизаде. На нем была серая шинель, фуражка нахлобучена на холодные, как льдинки, глаза.
– Я спутница жизни Абиша, - сказала с замиранием сердца Карабирчек: в разговоре с посторонними не принято именовать себя женою. Ей показалось необходимым пояснить: - Вашего бывшего секретаря Абиша!..
Гашем давно поджидал, что к нему придет с униженными мольбами та ладная, крепкая, румяная и свеженькая женщина, на какую он заглядывался еще в прошлом месяце. Сейчас он разочарованно передернул плечами: перед ним стояла поблекшая, с ввалившимися шершавыми щеками, с покрасневшими от бесконечных слез очами Карабирчек.
"Не стоит возиться", - безжалостно подумал Субханвердизаде и спросил металлически звякнувшим голосом:
– Так что же вам угодно?
– Я пришла узнать, в чем же вина Абиша?
– боязливо глядя на него, сказала Карабирчек.
Субханвердизаде не выспался, настроение у него было прескверное.
– Спроси у прокурора, ему положено охранять советские законы!
– И без того кислое выражение лица Субханвердизаде сменилось гримасой злости.
– Разве есть такие законы, чтобы бросать в тюрьму невинного?
– А разве есть законы, разрешающие взламывать стальную кассу?
– Да он же больной, у него голова не в порядке, ночами, Баллах, сам с собою разговаривал! Он места себе не находил последнее время, страшился чего-то...
– Страшился кары за свои злодения, ай, женщина!
– раздраженно крикнул Гашем.
–
И, жалея, что на крыльце в саду его дома не было в этот момент слушателей, грубо оттолкнул болезненно застонавшую Карабирчек и с деловым видом направился в исполком.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Выйдя с завхозом из здания райздравотдела, Сарваров искоса оглядел улицу не подслушивают ли прохожие - и возмущенно зашипел:
– Эти документы превратить бы в расплавленный свинец да залить им твою глотку!
– Послушай, за что?
– изумился Али-Иса.
– Аферист, пройдоха в потертой папахе! Клянусь, если не отдашь половину того, что числится в квитанциях, выдам тебя на растерзание прокурору!
Без лишних слов Али-Иса похлопал себя по карману:
– Столько не наберется, всего-навсего две тысячи... Сарваров метнул на него подозрительный взгляд.
– В прошлом году ты, гадина, надул меня, но я стерпел, вот сегодня пощады уже не будет.
– Клянусь твоей жизнью!
– Э, поклянись своей... Я выдам тебя Худикерему, а с ним как известно, шутки плохи!
Али-Иса пригорюнился: весь район знал, что Мешинов действительно кристально чист душою, и предлагать ему взятку было бы наивно...
– Мен олюм, почему, ты кладешь хлеб на свои колени, а не в торбу? развязно спросил он ревизора. Топтать сапожищами хлеб-соль как-то неприлично!.. Шариат не позволяет. Может, я тебе еще пригожусь?
– Две и еще две, - решительно потребовал Сарваров.
– Сколько лет я тебя щадил!
– Так ведь столько лет ты получал от меня мзду, - безбоязненно возразил Али-Иса.
Приятели еще раз внимательно посмотрели по сторонам и вошли в чайхану, темным коридорчиком проскользнули в горницу для особо почетных гостей.
Появившись впервые после продолжительной болезни не службе, Гашем сразу же кинулся к сейфу, отпер дверцу, выхватил хищным движением дело Абиша Алепеш-оглу. Ему нужно было удостовериться, что не попал впросак, что есть незыблемые основания привлечь секретаря к судебной ответственности за контрреволюционные деяния.
В эту минуту без стука в кабинет ввалился Сарваров с тяжелым мешком за спиною. Шумно отдуваясь, он спросил:
– Куда ж сложить эту ношу?
– Да вот хоть сюда!
– Субханвердизаде показал в угол комнаты.
– Как, удалось захватить всю документацию?
– Пока еще неизвестно, но мы старались, старались...
– Ну-ка, давай сюда ведомости на зарплату.
– За какой год? Я изъял ведомости за тридцатый, за тридцать первый, за половину нынешнего, тридцать второго.
– И, развязав мешок, ревизор вынул несколько папок.
Председатель начал перелистывать страницу за страницей.
– А этот глухарь - весьма дельный счетовод, аккуратно ведет делопроизводство, - признал он, проглядывая вереницы цифр, нанесенных бисерным почерком Валиахада.
– Он что же, правая рука доктора Баладжаева?