Сачлы (Книга 1)
Шрифт:
– Это костюмчики Мамишу и Гюлюш, это шаль мне... Деточки, деточки, идите сюда, покажите папочке подарки, - приоткрыв дверь, нежно заворковала Афруз-баджи.
В соседней комнате послышался грохот, и на террасу выбежал кудрявый веселый мальчуган, таща за бечевку игрушечный грузовик. Колеса машины взвизгивали, скрипели, а фары были, как у настоящего автомобиля, и это, пожалуй, сильнее всего радовало Мамиша. За ним появилась тонконогая Гюлюш, сиявшая от счастья, к груди она прижимала огромную куклу в розовом шелковом платье.
– Посмотри, какую красавицу мне мама купила!
– похвасталась девочка.
– А ты вот ничего не покупаешь!..
– Видно, чужие дети тебе дороги,
– Она всхлипнула: - Да, наконец, скажи - твои это дети или приблудные? Ты кто - секретарь райкома, или батрак, или студент в Тифлисе?
– повышая голос, спрашивала Афруз-баджи, так и впиваясь глазами в смущенного Мадата.
– На то и советская власть, чтобы баловать детей!
– Откуда ты взяла деньги?
– спросил Мадат хриплым, словно в горле что-то застряло, голосом.
– Исполком прислал! Государственное пособие секретарю райкома. Я не проливала крови, никого не грабила!
– Она прижала к своим выпуклым бокам притихнувших детей.
– Чем это я провинилась? Пособие от советской власти. Мадат взялся за голову.
– Эти деньги надо немедленно вернуть!
– Все деньги одинаковые, - фыркнула Афруз-баджи.
– Хочешь, так возвращай из своего жалованья. А у меня осталось, - сна заглянула в сумочку, - осталось всего сорок шесть рублей!.. Потому-то у тебя кровать и без покрывала, что ты боишься денег... Жены ответственных работников на дню меняют по десять платьев, а мне стыдно показаться на улицу в своих обносках!.. Государство, что ли, обеднеет из-за этих грошей? Если установлено пособие, то, значит, так и полагается! Всякие бездельники, проходимцы, не моргнув глазом, глотают тысячи, а ты, батрак, сын батрака, получив пособие от советской власти, дрожишь как осиновый лист!
– Мне не полагается никакого пособия, да еще от исполкома, - стараясь подавить раздражение, сказал Мадат.
– Я поговорю с Гашемом.
– Конечно, поговори!
– разрешила жена, тряся жирным тяжелым подбородком. Да он тебя на смех поднимет! Ишь скандал закатил из-за таких пустяков!.. Ты, вижу, боишься собственной тени! Да если бы я тебя, дуралея, слушалась, то в нашем доме до сих пор были бы только хэсир и Мамеднасир! (Хэсир - соломенная подстилка. Афруз-баджи напомнила Мадату частушку: "В доме хоть шаром покати: поломанная подстилка и муженек Мамеднасир" ред.) - взвизгнула Афруз, точь-в-точь как колеса игрушечного грузовика.
– Тяну своего муженька вверх, в достойные люди, а он - полюбуйтесь!
– мечтает вернуться вспять к стоптанным чарыкам, к хурджуну!..
А на кухне сидел втихомолку Кеса, со свистом хлебал темно-коричневый чай, любовался своим отражением в блестящем серебристом самоваре. Это под его непосредственным руководством были привезены на арбе покупки из магазина. И теперь хитрый Кеса считал, что Афруз-баджи его уже никогда не выдаст, не отречется от верного прислужника, а, наоборот, вознаградит его по заслугам.
Отказавшись от обеда, Мадат полетел сломя голову к Суб-ханвердизаде. В пути он приготовил самые гневные, резкие слова, но едва вошел в полутемную комнату, увидел ничком распростертого на койке председателя, с впалыми серыми щеками, с унылым взором, как растерялся.
– Вы в мое отсутствие, - сказал он без предисловий, даже забыв поздороваться, - послали моей семье пятьсот рублей. Так поступать недопустимо!.. Это нетактично. Конечно, если б я знал, то вернул бы деньги немедленно. Однако жена уже истратила их, потому я внесу деньги
с получки в кассу исполкома и обязательно возьму квитанцию... Иначе появится повод для излишних разговоров и нареканий!– Возвращай, - вяло согласился Гашем, для чего-то поднося к глазам желтую, словно из воска вылепленную кисть руки.
– Мне-то что!.. Если установлен фонд помощи активу, то я и помогаю активу. А кому я должен помогать? Кулакам? Мол-ле?.. Смешно, право!
– Мне такие деньги не нужны!
– прерывающимся от волнения голосом продолжал Мадат, крепко держась за спинку стула.
– Ни гроша! Как бы ни была падка на деньги моя Афруз, но жить мы будем на мою зарплату!
– Живи на зарплату.
– Гашем не спорил.
– Если Демиров берет себе тысячи, почему же Мадату не брать сотни? Не понимаю!.. И Демиров, и Гиясэддинов получили ж от меня пособие на поездку в Баку, - не стану уточнять, сколько тысяч, - однако им и этого показалось мало, затребовали по телефону дополнительную кругленькую сумму.
Мадат недоверчиво взглянул на него.
– Не веришь?
– без обиды спросил Субханвердизаде.
– Я бы на твоем месте тоже не поверил бы. На, взгляни на квитанции. Телеграфным переводом, непосредственно в Баку, в гостиницу.
– Он выдвинул ящичек столика, стоявшего у изголовья кровати, порылся в груде бумажек, нашел и ткнул прямо под нос Мадату квитанцию.
– Вот, учись!
Удар был настолько силен, что Мадат опустил глаза и безвольно прижался к спинке стула.
– Ох и заноза этот Гиясэддинов, этот татарчонок, любитель конины, продолжал спокойно Гашем.
– Слушай, а что у тебя с ним произошло? Едва произнесешь твое имя, как он поджимает губы!
– Не понимаю, о чем ты говоришь!
– Вот я тоже не понимаю, - с еле приметной усмешкой сказал Субханвердизаде.
– Не понимаю, почему тебя Алеша берет под подозрение... Батрак, сын батрака, студент Коммунистического университета! Да разве я поверю, что ты допускал в Тифлисе троцкистские высказывания?
– Я выступал в защиту троцкистов?
– взорвался Мадат.
– Да вот так получается по агентурным сведениям, - невозмутимо продолжал Гашем.
– И с мусаватистами тоже якшался... Ну, это понятно: где троцкисты, там и буржуазные националисты!
– И он осторожно заглянул в глаза Мадату, прочел в них растерянность, душевную боль.
– Я заявление напишу!.. Как только Алеша вернется из Баку, пусть это дело разберет бюро райкома!
– неистовствовал Мадат.
– И Гиясэддинов ответит за клевету.
– Ну, какая там клевета, - поморщился председатель.
– Алеша ведь тебя еще ни в чем не обвиняет. Ну, собирает материал!.. И пожалуй, тебе первым не надо подавать заявление, - подумав, посоветовал Гашем.
– Ты ни о чем не знаешь, ты честно, самоотверженно работаешь, как и подобает большевику. А если Алеша попытается вести интригу, то мы, члены бюро райкома, и, конечно, прежде всего я, дадим отпор его мерзким инсинуациям!
– Нет, я потребую очной ставки!
– запальчиво вскричал Мадат и в сильнейшем волнении зашагал по комнате.
– При товарище Демирове!
Субханвердизаде опять помолчал, подумал и прежним бесстрастным тоном заметил:
– Не буди спящего пса!.. Алеша - упрямый, мстительный.
– Как он может говорить о том, чего не было?
– прижимая к груди руки, спросил Мадат.
– Да он пока и не говорит, - терпеливо, словно утешая плачущего ребенка, сказал Гашем.
– Я-то знаю, что ты честнейший и чистейший большевик! И тебя я предупредил для того, чтоб ты остерегался этого сына татарина... Не принимай так близко к сердцу! А если поднимешь крик, то кто-нибудь и скажет: "На воре шапка горит!"