Чтение онлайн

– Триста.

– Всего триста!
– Субханвердизаде всплеснул руками.
– Этого очень мало... И наверно, приходится помогать семье?

– Да, конечно, приходится, - девушка не знала, радоваться ей или горевать от этих настойчивых вопросов.
– Сестры-школьницы. Братишка. Мама.

– Разве ваша матушка не работает?
– удивился Субханвердизаде.

– Да, не работает.

– Но почему, почему?.. Труд украшает человека. Энгельс писал, что труд, собственно, создал человека. Если есть какие-либо затруднения с работой, я незамедлительно напишу в Баку, чтобы вашу маму устроили на

приличную работу.

Рухсара всхлипнула, зажав рот платком.

– Пять месяцев назад маме трамваем отрезало руку. Чадра в колесах запуталась!

– Бедняжка, бедняжка!
– с трогательным видом произнес Субханвердизаде и опять попытался ухватить девушку за руки, притянуть к себе, но Рухсара отступила на шаг от кровати.
– Но ведь можно же устроить детей в приют, а маму в дом инвалидов.

– Никогда не соглашусь на это!
– Голос Рухсары зазвенел непреклонной решимостью.

– Та-ак!
– Субханвердизаде покровительственно крякнул.
– Я не ошибся в вас, Сачлы-ханум, у вас действительно чистая душа, любвеобильное сердце... Мы увеличим ваш оклад, э-э-э, вдвое, будете получать шестьсот рублей!

– Можно работать в две смены?
– радостно спросила девушка и благодарно взглянула на него.

– Ну, зачем же!
– мягко произнес Субханвердизаде, бросив из-под ресниц на осчастливленную девушку нежный взгляд.
– Конечно, если... э-э-э... потребуются ночные визиты, ну вот как сегодня, то вы же не откажетесь?

– Еще бы!
– вырвалось у Рухсары.

– Вот видите!..

"Он совсем не такой, каким показался мне сперва, - подумала растроганная девушка.
– Он добрый, с открытым большим сердцем!.. Да, только такому человеку и можно доверить пост председателя!"

И, прошептав: "До свидания!", она вышла из комнаты.

"Будь ты не Сачлы, а Дашдемир (Дашдемир - камень, железо; в данном случае звучит "твердокаменная" - ред.), все равно станешь мягкой овечкой!". Субханвердизаде прищелкнул пальцами.

Ежась от студеного ветра, Рухсара быстро шагала, почти бежала по темной улице, и ее пугало, что каблуки слишком уж громко стучали по тротуару.

Но вот, слава богу, и больница.

У калитки ее поджидала продрогнувшая Гюлейша.

– Где же ты пропадала, девушка?
– запела злорадным голоском она.
– Я проглядела все глаза, тебя высматривая. И в больницу забежала, и в комнатку к тебе заглянула, - нигде нету, словно в просяную бусинку превратилась, в щель закатилась, валлах!..

У Рухсары от гнева вздрогнули ноздри, но она сдержалась, молча прошла мимо.

– А ты, девушка, зафорсила, задаваться стала!
– фыркнула Гюлейша. Подумаешь, ей доверили ставить банки самому председателю!

С балкона послышался хриплый, будто отсыревший от затяжного дождя голос Баладжаевой.

– Ай, Гюлейша, кто это там? А-а?..

– Кому же быть, как не Сачлы!

– Откуда же ее несет в такую позднюю пору?
– изумилась Ханум.

– От председателя исполкома.

– Тшшш!
– ахнула Баладжаева.
– Послушай, милая, быстро же она нашла дорогу в тот дом!..
– Перевесившись через перила, Ханум издевательски воскликнула: Браво, девушка, хвала тебе, молодчина!

Гюлейша насмешливо протянула:

–

Она ставила председателю банки! Понимаешь... Ханум, ба-ан-ки-и!..

– Да продлит аллах жизнь человека, придумавшего эти банки!
– расхохоталась Баладжаева, видя, что теперь беда ее миновала.
– Ловко ж эта девчонка нашла дорогу к истине! Как говорится, застрели гуся, и котел твой переполнится. Чем миндальничать с бедняками, ставь банки самому старшему начальнику, садись ему на шею, - пускай верблюд носит тебя, а ты посмеивайся!..

Задыхаясь от слез, Рухсара пробежала мимо сплетниц, закрылась на ключ в своей темной комнатке и упала на койку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Кеса чувствовал себя отвратительно: облизывая ложку снаружи, он не заметил, как давга пролилась ему на рубаху.

Еще недавно он с нетерпением всматривался в небо, надеясь, что вот-вот появится самолет с долгожданной комиссией, с врачами, а может, и с профессорами, и гнусное злодеяние раскроется, и его, Кесу, увенчают славой... Но, прильнув ухом к замочной скважине, он только что подслушал разговор вероломного Субханвердизаде с неприступной Сачлы, не ведающей своего счастья, и с ужасом сказал себе:

"Да это ж все притворство! Ах, лицемер, ах, обманщик! А я - то, я оказался дурнее дурака, глупее глупого... Значит, я, как шелкопряд, наматывал, наматывал на самого себя нить смертного савана! И-иых!.."

На цыпочках Кеса прошел по террасе в свою убогую комнату. При малейшем шуме и стуке он вздрагивал: аэроплан...

Пушистый откормленный кот, единственное украшение комнаты, мирно спал, вытянув лапы, на подушке хозяина.

– Хотел бы я быть на твоем месте, пятнистый!
– с завистью сказал Кеса. После моей телеграммы прилетит аэроплан с комиссией, и я опозорюсь на весь свет!.. Что же делать? Отравить этого проклятого Гашема уже нет ни времени, ни случая...
– Он с ожесточением почесался: вся кожа зудела.
– Теперь скажут: Кеса сошел с ума, свяжут по рукам.

"Ну, зачем ты ввязался в это дело, сорочья ты голова?
– упрекал себя Кеса, раскачиваясь, как плакальщица на поминках.
– Ах, если бы довелось выйти сухим из воды, я, несомненно, прожил бы тысячу лет!"

Ему захотелось нестерпимо с кем-нибудь пооткровенничать, излить душу. Но к кому же идти? К телефонисту Аскеру? Опасно... А вдруг парень этой же ночью разнесет весть по всем проводам, разгласит тайну Кесы? Нет, от Тель-Аскера мало толку.

Внезапно Кесу осенило.

– Нашел!
– прошептал он и проворно выбежал из комнаты.

Дойдя задворками до конюшен и складов на окраине городка, Кеса чутко прислушался, огляделся. Внизу, в овраге, гремел Ручей, а вокруг царила глубокая тишина. Приложив руку к громко стучавшему сердцу, Кеса открыл дверь амбара с ячменем. Собственно, ячменя-то здесь давно уже не было, потому склад и не запирали, не сторожили. На Кесу пахнуло сыростью и затхлостью. Найдя в углу пустой мешок, он принялся собирать По полу ячмень; ему обязательно нужно было хоть из-под земли Достать зерна... После упорных поисков в темноте Кеса насобирал около пуда засоренного, смешанного с пылью и мышиным Пометом ячменя. Не задерживаясь, он наполнил и взвалил на плечи мешок и, озираясь, как вор, вышел из амбара.