Ру. Эм
Шрифт:
Однажды, ближе к середине дня, на тот же тротуар шагнула, выйдя из бара, молодая женщина — дверь она держала открытой по ходу долгого прощального поцелуя со своим солдатом-американцем, для которого, в его солидном возрасте девятнадцати или двадцати лет, наверняка стала первой возлюбленной. Музыка, игравшая внутри, была слышна и на улице, там, где стоял местный велорикша. Он хотя и не был лично знаком со всеми посещавшими бар военными, но мог, однако, предвидеть последствия каждого из таких затяжных поцелуев. Ему не раз и не два приходилось возить этих девушек к женщинам постарше, которые умели вытравливать последствия эфемерной любви. А случалось, что девушки и сами исчезали из танцзалов и баров в тот момент, когда приходила им пора родить ребенка.
Луи стал не первым, кто появился на свет среди стволов тамариндов, подобно созревшему плоду, упавшему с ветки, или проростку, пробившемуся
Вообще-то личность ребенка должна обрисоваться еще до того, как ему придумают имя. Иногда детям просто дают прозвище: con que («хромоножка») или thang theo («мальчик со шрамом»), в случае с Луи имя ему дал голос Луи Армстронга, который часто доносился из приоткрытой двери бара в начале полуденной сиесты.
Такая блестящая мысль пришла в голову именно велорикше — это он обнаружил связь между черной кожей Армстронга и кожей Луи. Возможно, он хотел, чтобы Луи научился представлять себе нежность clouds of white — белых облаков — вопреки жару бетона у себя под попкой, чувствовать аромат red roses — красных роз — сквозь запах собственной мочи и видеть перед глазами the colors of the rainbow, все цвета радуги, когда москиты станут слишком уж назойливо жужжать над его головой, когда его будут смахивать в сторонку метлой с прочим мусором, когда он будет пускать слюни перед парнями, шумно втягивающими в рот горячую вермишель, чтобы охладить ее так, немного, так, чуть-чуть… в ритме мелодии про wonderful world, прекрасный мир.
МАТЕРИ ЛУИ
УЖЕ В ШЕСТЬ-СЕМЬ ЛЕТ ЛУИ ОСВОИЛ искусство просовывать длинный крючок между железными прутьями оконных решеток, чтобы вытащить оттуда жареную рыбину, перстень, кошелек… Когда пальчики его обшаривали карманы прохожих, купюры исчезали оттуда в мгновение ока. Луи с малолетства умел с полувзгляда определять «черное сердце», tim den человека, то есть точнейшим образом оценивать соотношение в нем желания и слабости. Он знал, что мать, вскормившая его своим молоком и тем самым позволившая ему выжить, сделала это не бескорыстно, а чтобы сдать его после внаем профессиональным нищенкам. Дитя с тощенькими ножками, протянутая рука женщины в лохмотьях, благородство материнства. Да, измученный вид, тусклый взгляд, землистые щеки недокормленных кормилиц подталкивали прохожих к тому, чтобы восстановить справедливость.
Луи научился различать своих «матерей на день» по запаху. От той, что копалась в мусорных свалках по углам, пахло жизнью, вываренной дотла, и всей совокупностью тайн обитателей квартала. Продавщица лотерейных билетов испускала запах отсыревшей почвы, а вот от водоноски исходил аромат свежести. Когда Луи подрос и научился ходить, его послали сопровождать слепого певца, который с помощью портативного магнитофона представлял фрагменты из фольклорных музыкальных комедий. Луи быстро понял, что чем сильнее трещат динамики, тем охотнее зрители кидают монетки в пластмассовое ведерко.
Матери научили Луи, как нужно тереться вокруг уличных лотков и выгребать из мисок остатки, прежде чем хозяин погонит тебя прочь. Некоторые клиенты случайно или намеренно оставляли в недоеденном бульоне кусочки мяса. Остальные — гораздо чаще — предпочитали бросать кости на землю или скармливать их бродячим собакам, а не протягивать их Луи. Некоторым случалось бросить в остатки супа бумажную салфетку, прямо на глазах у выжидающих нищих. Такие клиенты часто обнаруживали, что еду им подают не слишком спешно, а в Тонкинских напитках не хватает корицы или добавочного цветка звездчатого аниса.
Чтобы ловчее высматривать и выхватывать объедки, Луи научился угадывать характер клиентов. Он заранее примечал тех, что разогревали себе вкусовые рецепторы острым перцем, дабы извергать пламенные слова в лицо неверному спутнику. Он умел распознать капельки пота на щеках — пар от горячего бульона вызывал их у тех, кто сильно нервничал. Луи знал, что барабанная дробь пальцев по столу способна сказать очень многое. В этом случае лучше остаться в сторонке от зашифрованного разговора, потому что в зоне конфликта невинность перестает быть оправданием, когда ты достиг сознательного возраста. К семи годам человек уже способен отличить добро от зла, правду от вымысла, поступки от помыслов. В семь лет можно влезть на террасу, забитую военными, чтобы слямзить оттуда бутылки, еще запятнанные кровью, или чтобы взорвать там гранату, если тебе приказали это сделать взрослые. В семь лет человек
ощущает, что выходит из эдиповой фазы, — но Луи в его развитии этот этап оказался полностью чужд. Да и в любом случае возраст Луи варьировался в воспоминаниях разных попрошаек из его квартала.ЛУИ И ТАМ
ПОД БАЛКОНОМ ТАМ СНУЮТ торговцы сигаретами, бродячие собаки и взрослые дети, такие как Луи. В свои восемь лет — а именно тогда Там обосновалась в этом квартале — Луи успел стать знатоком здешней дороги: он распознавал на ощупь температуру асфальта у себя под ногами днем и у себя под спиной ночью. Он братается в тени огненных деревьев с водителями служебных машин, которые, поджидая хозяев, играют в китайские шахматы — игру генералов. Прогуливаясь по тротуару, показывает нездешним, как пройти на почту или попасть в гоу-гоу-бар — эти заведения скрывались под вывесками, гласившими: «Ресторан». В дневные часы бродит по улицам с безногим нищим, тот лежит на животе на низенькой тележке с колесиками. Луи прокладывает ему путь, разделяя толпу на три части: сердца стыдливые, сердца сочувствующие и сердца черствые. Луи знает, в какой момент сделать нужный жест, дождаться, пока человек вытащит деньги из кармана, или самому запустить в этот карман руку. Луи племянник одним, двоюродный другим, собственной фамилии у него нет.
Ночью он возвращается в свое официальное, а именно сиротское состояние, то есть в состояние темнокожего сироты, который ночует за кустом или под скамейкой на площади, который исчезает под звездами, в черноте распахнутых небес.
ЛУИ И ПАМЕЛА
КОГДА ЛУИ ДОСТАТОЧНО подрос для того, чтобы бегать за прохожими, таская за собой коробку с ветошью и ваксой и предлагая почистить им обувь, он присмотрел себе одну американку, которая преподавала английский язык в центре подготовки резервного состава авиакомпании «Панам». Памеле нравится сидеть на скамейке в парке и рисовать портреты гуляющих там детишек, а также разучивать с ними песни из ее собственного детства. В Луи и его уличных собратьях она видит чрезвычайно фактурные модели, крайне выпуклые характеры, сокрытых гениев. Несколько повторений — и вся компания уже хором распевает алфавит.
Грамоту Луи освоил, выводя буквы в тетрадях, которые приносила с собой молодая женщина, а кроме того, он писал еще и в пыли. В самые жаркие дни пот, выступавший на кончиках пальцев, заменял ему чернила, чтобы писать на гранитных парковых скамьях.
Малыши вьются вокруг Памелы, к детскому смеху примешиваются уличные словечки, те самые, то мужчины бросают направо и налево, без конкретного направления, просто после вспышки гнева, низвергающей в ад. Памела повторяет за ними чужие ей звуки, округляя ударения, смягчая низкие гласные и облегчая тяжелые, поскольку в английском языке отсутствуют тонкие вариации тона, которые есть во вьетнамском. Общими усилиями они создают новый язык, в котором полно плеоназмов: «ОК duoc! Go di! Ma Pamela». «Ma» означает «мама». Самые маленькие предпочитают называть ее «Ма-мела».
Памела раз за разом объясняла детям, что ей придется уехать в Солт-Лейк-Сити, чтобы учиться дальше, дети слушали и даже утешались. Они для себя порешили: совершенно нормально, что она хочет вернуться в город, где вместо рыбного соуса едят соль, совершенно нормально, что она их бросит, ибо нет в мире ничего постоянного.
ЛУИ И ЭМ-ХОНГ
ЧЕРЕЗ ДЕНЬ ПОСЛЕ ОТЪЕЗДА Памелы Луи, спавшему под скамейкой, подкинули младенца. Заметил он младенца на рассвете, когда одна из мам разбудила его пинком, чтобы он шел побираться по кафе. Вернувшись с утреннего обхода, Луи обнаружил, что за это время ребенок даже не пошевелился. Недолго думая, он сходил украл коробку из-под лапши быстрого приготовления и уложил в нее крошечное создание со светлыми волосиками и закрытыми глазками. Луи уже привык исполнять в своей эфемерной семье роль Робина Гуда — видимо, потому, что ростом был высок, а еще Памела накинула ему на плечи плащ, пытаясь объяснить, что означает «superhero». Люди, у которых нет иной одежды, кроме той, что у них на теле, считают своим священным долгом поддерживать друг друга. Те, что режут низ дамской сумочки лезвием от бритвы, чтобы вытащить оттуда кошелек, всегда могут рассчитывать на то, что их собратья «по кости и крови» устроят вокруг жертвы отвлекающий спектакль. Та, что меняет деньги клиента на вьетнамские донги, дважды отсчитает одну и ту же купюру, зная, что дружественные руки в нужный момент потянут клиента за рубашку или штаны. Именно поэтому недавно родившая женщина, которая торговала контрабандными «Салемами», «Винстонами» и «Лаки-страйк», согласилась выкормить найденного Луи младенца.