Ру. Эм
Шрифт:
Шофер помог Наоми донести малышей до взлетной полосы, до самого самолета. Он засунул ножку одного из младенцев обратно в коробку и успокоил другого — тот так крепко вцепился в его старенькую рубаху, что она порвалась.
Наоми и сама должна была лететь этим самолетом — первым бортом, задействованным в операции «Babylift»: в Штатах его собирались встречать журналисты и лично президент Форд. При взлете и приземлении сирот ждали камеры, фотоаппараты, яркие вспышки. Наоми еще не успела усесться — она привязывала детей к перегородкам и к полу, кого в коробке, кого без, и тут к ней подошла одна из волонтеров и сказала, что на следующий день назначен еще один вылет. Наоми решила остаться и привезти на второй рейс еще детей.
Она стояла на полосе рядом с водителем хе lam и видела, как самолет взорвался: огненным шаром
На одной из фотографий запечатлено отражение пламени в ее глазах: женщина, которая пересекла три континента, океан, дюжину часовых поясов, чтобы вступить в схватку с роком. Она была матерью и считала себя Богом: она хотела отправить своих сирот в будущее, на манер родителя, который спасает своего ребенка из горящего дома, сбрасывая его с балкона. И вот, вместо того чтобы помочь им воспарить на крыльях гигантского орла, она сожгла их заживо. Наоми хотела спасти своих детей из ада на земле. Она и представить себе не могла, что ад существует и в небесах. Если бы она умела говорить по-вьетнамски, то знала бы, что «Небеса» — это место пребывания Верховного Существа, того, кто решает, кому жить, а кому умереть и каким карам подвергнуть тех, кто не ведает уважения к жизни.
ONG TROI
ГОСПОДИН НЕБОСВОД, ОН ЖЕ ONG TRoI, предусмотрел восемнадцать видов посмертного наказания для тех, кто ведет себя неподобающим образом. Тому, кто расточительно относится к рису, придется съесть по целому стакану за каждое зернышко, оставленное на дне миски. Того, кто увел у другого жену, обманул ребенка или осквернил кости, бросят в гигантскую чашу с кипящим маслом. Того, кто бесчестным образом избежал приговора, заставят стоять перед зеркалом и смотреть на свое отражение, в аду все наказания четко расписаны. На земле Ong Troi наказывает без четкого плана, да и сроки разнятся. При этом он не утруждает себя обоснованием причин каждой кары. Поэтому нет объяснения тому, почему солдату восемнадцати лет, еще подростку, отдали приказ собирать среди молодых побегов риса и обломков обугленного самолета не ушедшие в трясину трупы, среди которых оказался детский трупик без единого повреждения. После этой спасательной операции солдат никогда уже не мог взять на руки ни одного ребенка, в этом младенчике, на теле которого не оказалось никаких повреждений, даже ни единой царапины, глаза солдата не увидели лика смерти — возможно, сердце его жаждало встретить там жизнь, а потому он и остался слеп к тому, что руки нащупывали переломанные кости. Тридцать, сорок лет спустя память о том, как он поднял размягченное тело ребенка, непрошено возвращалась к нему в тот момент, когда он перекладывал мешок с углем, показывал двухлетнему внуку беличье гнездо, слушал, как какая-то женщина, прижав телефон к уху, произносит: «Ах ты, Господи! Troi oi!» перед магазинной полкой с овсяными хлопьями.
Наоми не успела оплакать шестьдесят восемь погибших, нужно было дать возможность выжить оставшимся сиротам.
В результате три с лишним тысячи детей смогли воспользоваться этой привилегией: начать жизнь заново в новой стране, с новыми родителями. Военные и волонтеры, кормившие их из бутылочек, передали первых детей приемным родителям прямо на посадочной полосе в Сан-Франциско.
Президент Форд, окруженный волонтерами, военными, родителями и детьми, с грудничком на руках, охотно улыбался в камеры. Он знал, что измученные взгляды детей, привыкших к беспризорности, послужат ему очередным способом создать под конец образ победоносных Соединенных Штатов — в канун их окончательного ухода из Вьетнама. Именно поэтому он и развернул красную дорожку для приема этих «пылинок жизни».
«ЗАЙЧИКИ»
ПО ХОДУ ОПЕРАЦИИ «BABYLIFT» ХЬЮ Хефнер, основатель и главный редактор «Плейбоя», выделил свой частный самолет и своих «зайчиков», чтобы облегчить доставку маленьких сирот из центра обработки заявок в Калифорнии к их приемным родителям в Мэдисоне, Нью-Йорке, Чикаго… «Зайчики» развлекали детишек с тем же шармом, с которым заставляли мужчин почувствовать слабость в коленях.
АННАБЕЛЬ, ЭММА-ДЖЕЙД И ХАУАРД
Родителей не выбирают не только при рождении: эм Хонг оказалась прижатой к Аннабель, к ее шее, ее духам. Имя Эмма-Джейд
приводило на ум красавиц американского Юга. Так девочку окрестили на борту частного самолета Хью Хефнера, в окружении женщин из семейства «Плейбоя».Аннабель и Хауард приняли решение вырастить Эмму-Джейд в Саванне — как будто у ребенка не было иного жизненного пути, кроме составленного ими.
Аннабель в своих платьях без единой морщинки занимает должность супруги Хауарда, почтенного политика с безупречной прической и увещевающим голосом. В любой час дня и ночи Хауард может быть уверен в том, что в доме у него идеальный порядок — самого же его непрерывно фотографируют, когда он проводит собрание или прием. Может он рассчитывать и на то, что рядом с ним будет Аннабель, столь же безупречная, как и он сам. Аннабель, в свою очередь, абсолютно уверена в том, что до конца сохранит свой титул миссис Прэтт. Выступая по телевизору или по радио, Хауард часто использует формулу «я и моя супруга».
Некоторые их друзья считают, что у Эммы-Джейд подбородок и взгляд в точности как у ее отца Хауарда, другие настаивают на том, что она вылитая Аннабель.
Вне всякого сомнения, Эмма-Джейд очень похожа на свою мать. Ее стрижет та же парикмахерша, что и Аннабель. Она носит те же платья, только в детском варианте: этакая принцесса-недотрога. Она сидит так же, как и Аннабель: колени сдвинуты и слегка наклонены влево. Следуя по стопам матери, Эмма-Джейд становится чирлидершей, играет в волейбол, баскетбол и на пианино. Аннабель отдает Эмме-Джейд все свое тело и душу. В благодарность — а скорее, из инстинкта самосохранения — Эмма-Джейд копирует ее образ.
За двадцать лет их совместной жизни не случается ни одного скандала, не возникает ни единого противоречия. Их быт лишен всяческой истории, о нем почти не осталось воспоминаний. Дни, месяцы, годы накапливаются и повторяются, как минуты на циферблате часов, их не затмевает даже и тень сомнения. Никто и не подозревает, что Аннабель взяла на себя обязательство поддержать политические амбиции Хауарда, а он взамен — защитить ее от богатого и влиятельного семейства, в котором ее заставили дать перед лицом Господа клятву, что она не запятнает своей чистоты до свадьбы, а также не запятнает репутацию семьи и откажется от плотской любви к лучшей подруге Софии.
АННАБЕЛЬ И МОНИК
В БОЛЬШОМ САДУ ПРИ историческом музее Саванны проходил ежегодный конкурс на лучший яблочный торт, и Аннабель совершенно очаровал тарт татен, который испекла Моник, — жюри сочло этот торт «голым», то есть неприличным, поскольку по всему диаметру выступали наружу четвертинки яблок. После знакомства Аннабель и Моник повадились проводить целые дни вдвоем на кухне, в результате Эмма-Джейд научилась делать салат нисуаз, рагу с фасолью, клубнику шантильи и печь «кошачьи язычки», а также освоила первые французские слова.
В присутствии Моник Аннабель становилась другой. Взрывы звонкого смеха летали по всей кухне, как и мука, которая постоянно кружилась в воздухе, оседала на пол и на лица. Моник рассказывала тысячи историй, совершенно не боясь делать ошибки в английском, непрерывно жестикулируя, чтобы изобразить, каковы на вкус свежие ягоды из Нормандии, если взять их на кончик языка, каков рост ее отца-великана, как вел себя первый ее милый дружок… От перестука колец Моник, когда она сжимала лицо Эммы-Джейд, чтобы ее поцеловать, фарфоровые статуэтки пускались в пляс, а вслед за ними и Аннабель в своих приталенных накрахмаленных платьях. В присутствии Моник Аннабель была счастлива. Она воспаряла.
Лоран, муж Моник, подписал новый контракт, и они уехали в Монреаль, тот самый город, который Эмма-Джейд выбрала для первого своего международного обмена, город, где она слушала разговоры однокурсников о звучании песков в пустыне, о богине Шакти, о северном сиянии… Там же, в Монреале, она перестала раз в месяц ходить к парикмахерше, чтобы краситься в блондинку-инженю в духе Бриджит Бардо, в таинственную блондинку вроде Ингрид Бергман, блистательную блондинку вроде Грейс Келли. В банальном и безликом обрамлении природных каштановых волос вдруг начало, неделя за неделей, проступать истинное лицо Эммы-Джейд: слегка миндалевидная форма глаз, золотистый оттенок кожи. Те, кто видел ее впервые, принимали ее за бразильянку, ливанку, сибирячку. Внезапно стало ясно, что родом она издалека, только непонятно откуда.