Чтение онлайн

Никто бы и не заподозрил, что кормилица Там способна поднять пять дюжин початков кукурузы в одной корзине и печурку для их обжаривания в другой. Початки она предлагала прохожим в двух видах: вареные и жареные, с соусом из зеленого лука. В часы уроков она ходила со своим товаром по кварталу, после окончания занятий — никогда. Если не удавалось все распродать, остатки она раздавала местным нищенкам.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В МАЙ-ЛЭ

НА ВРЕМЯ школьных каникул кормилица решила вместе с Там вернуться в Май-Лэ — отпраздновать рождение первенца у своего сына и появление у нее невестки. Там решила в качестве подарков прихватить с собой два вида футболок и различные шорты, а кормилица — коробочку талька, детскую бутылочку, шляпку и тоненькую золотую цепочку с красивой подвеской. По прибытии кормилица с помощью соседок приготовила воистину королевский пир: ее внуку как раз исполнился месяц, а это важнейшая дата для новорожденного, момент его вступления в настоящий мир. Кормилица задремала, опьяненная запахом детской

кожи, который долго вдыхала. Там по привычке пристроилась с ней рядом, на краешке бамбуковой кровати.

Обычно кормилица просыпалась с первым светом зари. Но на следующий день после праздника она от усталости пролежала в кровати до самого появления вертолетов над рисовым полем — этакое нашествие насекомых. Крестьяне боялись солдат не из-за гранат и винтовок, сильнее всего пугала их непредсказуемость. Но поскольку в деревне уже привыкли к внезапному появлению патрулей, соседи продолжали спокойно завтракать, подруга детства кормилицы отправилась на прогулку, местный мудрец, лежа в гамаке, декламировал стихотворение, а дети в надежде на шоколадки, карандаши и конфеты бросились навстречу тем военным, которые пришли пешком. Никто не мог предугадать, что солдаты откроют по хижинам огонь, причем будут с одинаковым усердием стрелять и по курицам, и по людям.

Вечером Там легла спать ребенком, наутро проснулась сиротой. При виде умолкших взрослых с отрезанными языками на нее напал нервический смех. За четыре часа ее длинные девичьи косы расплелись сами собой, пока она рассматривала черепа со снятыми скальпами.

TAKE CARE OF THEM [33]

ЕСЛИ БЫ КТО СПРОСИЛ мнение кормилицы, она бы предпочла умереть одновременно со свиноматкой и вместо соседки — только бы не видеть, как насилуют ее девочек. Пока она молила агрессоров не взламывать двери в тела Там и своей невестки, не кромсать их перочинным ножом, как то делали их братья по оружию, она уголком глаза подметила, что какой-то солдат спрятался за стогом соломы и пустил себе пулю в ногу. Товарищи его подумали, что он взревел из-за полученной раны, но она-то знала, что он взревел раньше, куда раньше, спрятав голову между ляжками. Целых четыре часа она смотрела, как жители деревни сгорали живьем в своих подземных убежищах, как им отрезали уши, вспарывали грудь. Перед глазами у нее проходили люди напуганные, растерянные, ошеломленные, разъяренные — все сразу.

Прямо у нее на глазах один из солдат получает приказ оттеснить небольшую группу к ирригационному каналу, проложенному вокруг рисового поля. Он решает, что ему приказано их охранять: «Take care of them». Поскольку время в обществе этих безоружных тянется медленно, солдат решает поиграть с детьми, рассказать им считалочку, показывая все жестами: «Jack and Jill go up the hill» [34] и одновременно выдувая огромные пузыри из жвачки. Для него большое облегчение, что ему поручили именно это, потому что он уже успел обмочиться от страха при мысли, что ему придется вскрывать подземные укрытия. Он ведь понятия не имел, сколько человек поджидают его в этих кавернах разной глубины. Метр, два, пять? С гранатой или без? С бамбуковыми шестами, кончики которых пропитаны уриной и измазаны фекалиями и вот-вот вонзятся ему в плоть, — или без них? Он в свои девятнадцать лет еще очень отчетливо помнит, как играл в прятки с братьями, родными и двоюродными. Он был из тех детишек, которые вздрагивали, обнаружив друзей в их надежном укрытии. Отец наверняка был бы горд, увидев, как он нависает над врагами, сидящими на пятках, — он ведь еще даже не успел пережить первую любовь. По счастью, отец его никогда не увидит солдатика, который рыдает, стоя перед командиром, — тот вернулся, чтобы рявкнуть ему прямо в лицо: «Take care of them!» После этого он закрыл глаза и выпустил из винтовки всю обойму.

Пройдет много месяцев, и тогда политики и судьи покажут ему фотографию младенца, почти совсем голого, лежащего на животике поверх горы трупов — такая вишенка на мороженом.

— Я получил приказ стрелять во все, что движется.

— И в гражданских?

— Да.

— В стариков?

— Да.

— В женщин?

— Да, в женщин.

— В младенцев?

— В младенцев.

Ответы выскакивают будто сами собой, без осознания. Оказалось, что не он один способен на подобное бесстрастие. Его проявит и солдат, который будет комментировать фотографию кормилицы — плечи ее расправлены, спина согнута. Он станет утверждать, что избавил кормилицу, ее сына, внука и невестку от страданий, попросту их пристрелив. Фотографу, видимо, дали задание поймать момент ожидания — с целью грядущего изучения человеческой

психологии. За тридцать секунд до смерти, еще не объявленной, но неизбежной, каждый ведет себя по-своему. В тот день вариантов была масса: сгореть живьем, быть заживо погребенным или подвернуться под пулю.

Кормилица стоит в полный рост между столетним деревом и объективом фотоаппарата, на лице у нее ужас, как будто смерть уже успела впиться в ее тело. Сын всем телом загораживает мать, а его молодая жена прижимает к себе ребенка, одновременно застегивая верхнюю пуговицу блузки. На фотографии видно треугольник кожи прямо над пупком; лицо у женщины неестественно спокойное, наклоненное вниз, взгляд сосредоточенный, волосы только что прибраны, одежда смята и присыпана пылью. Фотограф впоследствии задавался вопросом: а может, именно щелчок фотоаппарата заставил солдата нажать на спусковой крючок. Медленно и размеренно выговаривая слова, он дает показания: молодую женщину изнасиловали, и она как раз одевалась, когда в нее полетели пули. Пальцы ее напрасно пытаются вставить пуговицу в петлю, потому что по низу блузки сучит ножками ее ребенок.

Она упала, так и не успев поднять голову и посмотреть в объектив.

ТАМ БЕЗ КОРМИЛИЦЫ

ТАМ СТОЛКНУЛИ в овраг. Она не присутствовала при последних мгновениях жизни кормилицы, как не видела и смерти родителей. Соответственно, она вполне могла верить, что они улеглись в гамак в саду, рядом со шпалерой из бугенвиллей, и встретили смерть, так и не выйдя из глубокого любовного сна.

Там воображала, что кормилице удалось бежать и она живет с маленьким внуком в какой-нибудь дальней горной деревушке. В тот день ей верилось, что до нее долетели звуки выстрелов, которые прекратились, когда солдаты выполнили приказ командира. На деле она потеряла сознание, когда увидела, как пули размозжили головку ребенка, привязанного полоской ткани к материнской груди. Там не сомневалась: солдат стрелял в женщину, будучи уверен, что она переносит оружие в корзинах на коромысле.

ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

АМЕРИКАНЦЫ ГОВОРЯТ о «вьетнамской войне», вьетнамцы — об «американской». Видимо, в различии формулировок и сокрыта ее причина.

ТАМ И ПИЛОТ В МАЙ-ЛЭ

ЗНАЙ ТАМ, ЧТО ЕЕ, когда она оторвется от безжизненных тел, заметит пилот вертолета, она б и не шелохнулась. В отличие от младенца, которого убили вторым залпом, потому что он заплакал, Там не требовалось ощутить во рту материнскую грудь, чтобы замолчать и прикинуться мертвой. Чужая кровь затекла ей в ухо, и у нее сложилось впечатление, что теперь ее оберегает сам ад — место, куда людям вход заказан. Но смерть дарована не всем.

Пилот заметил, что волосы Там струятся по спине так же, как и у его дочери Дианы, которую он убаюкивал несколько месяцев, дней, часов тому назад.

Пилот увидел внизу живую жизнь. Летательный аппарат спустился, Там извлекли из горы трупов, омытых светом. Мужчина поднял ее, дернув за мокрую блузку, покрытую несмываемыми узорами. А потом, всей душой стремясь ее спасти, по вертикали поднялся в небо.

Пилот дал ей шанс на жизнь. Он и себе дал шанс на жизнь — на ту, которая ждала его после войны, после Май-Лэ, Там, после возвращения к своим.

СОЛДАТ И ВОЕННАЯ МАШИНА

КОГДА СОЛДАТ, застреливший кормилицу и ее родных, вернулся к мирной жизни, он рассказывал одновременно и с отрешенностью, и с воодушевлением о том, как уцелел, оказавшись в двух шагах от змей, яд которых убивает на месте, о том, как взорвалась граната, привязанная к вражескому знамени, которое он хотел взять себе на память, когда их батальон занял деревню. В нем проснулось высокомерие человека, который по ходу выполнения боевого задания не раз оказывался на грани смерти, которого через несколько секунд могли уничтожить и для которого каждый глоток воздуха мог стать последним вздохом. Он женился, воспитывал своего ребенка уверенно и непринужденно — до того дня, когда сыну его попала в голову шальная пуля, когда он бежал за своей собакой. С тех пор бывший солдат неподвижно сидит в своем кресле по четырнадцать часов в день и трясется всем телом — не помогают никакие лекарства. Спать он боится, потому что на внутренней стороне век запечатлелся труп женщины, который он перевернул на спину. Стоит закрыть глаза — и он вновь впадает в панику при виде размозженной головки ребенка, приникшего к материнской груди. О последующих жертвах он вообще ничего не помнит. Он прицелился и, открыв глаза, выстрелил из своей М16 в первых двух обреченных среди моря других смертей. Он всех их похоронил, а потом похоронил и себя в крепком алкоголе — до похорон своего сына.

Когда рамка с фотографией мальчика упала на пол, разбившееся стекло отправило его обратно к той черте, у которой он стал роботом, — в тот миг в голове у него заработала машина и завращалось по кругу одно-единственное слово: kill [35] . Он запретил жене покупать новую рамку. С того момента, когда он уселся в кресло рядом с покалеченной фотографией, он начал травить сам себя, глотая каждый день по двадцать таблеток, мечтая наконец уйти, вновь обрести своего сына, встать на колени перед той женщиной и ее младенцем — живыми. И тогда время пошло бы вспять, вернуло себе чистоту, возвратилось к моменту сотворения мира.