Чтение онлайн

В 1957-м, почти через два года после моего прибытия в Ханой, правительство признало, что в ходе Земельной реформы было допущено много нарушений. Власти объявили, что сама идея перераспределения имущества богатеев — правильная, но ее внедрение вышло из-под контроля. Они вообще много чего наговорили, но толком ничего не предприняли, чтобы исправить эти ошибки.

И всё же в конце концов я смогла отправиться в родную деревню. Господин Хай отвел меня в лес Намдан. Он похоронил моего брата Конга и тетушку Ту рядом с мамой. Стоя у их могил, я лила горькие слезы. В шелесте листвы я слышала их шепот.

Я пыталась вернуть наш дом

и поля, но это было всё равно что биться головой о кирпичную стену. Мы лишились дома наших предков и земли, которую они нам передали.

Страшные потери выпали не только на нашу долю. Многих избили и унизили публично. Некоторых казнили, некоторые совершили самоубийство. Кто-то сошел с ума, потеряв всё. Через два года Земельной реформы женщина, обвинившая отца в том, что тот изнасиловал ее 159 раз, совершила самоубийство — повесилась на высоком дереве, растущем у могилы ее отца.

Я продолжила поиски Миня. Учитель Ван предположил, что он мог податься на Юг.

Каждый день я молюсь о том, чтобы пламя войны потухло. Тогда твой старший дядя восстанет из пепла наших потерь и вернется домой. Уверена, так и будет.

Нячанг, июнь 1979-го

Я держала бабулю за руку, когда мы свернули на узкую улочку. На мгновение всё кругом затихло, слышны были только ее спешные шаги. Шаги, пропитанные двадцатью четырьмя годами тоски.

Бабуля, моя мама, дядя Дат и я сели на старый скрипучий поезд и два дня и три ночи ехали до Нячанга, южной провинции в сотнях километров от Ханоя. Тетушка Хань приехала чуть позже мы встретились с ней на вокзале. За годы нашей разлуки она превратилась в настоящую сайгонку — короткая стрижка, химическая завивка, пудра на лице, розовая помада на губах. От нее пахло роскошью, мечтой, которой я боялась так никогда и не достичь.

Я искала номер, выученный назубок, — семьдесят два. Он мог встретиться на любой из ветхих хижинок, возведенных вдоль канав, обрамлявших тропинку, по которой мы шли. Густой, душный воздух был пропитан вонью. На ступеньках одного из домов сидела женщина и полоскала в ведре с мыльной водой одежду. Она прикрикнула на ребятишек, которые бежали за нами, и те бросились врассыпную, точно птички.

У одной из канав сидела группка мужчин с маленькими стаканчиками, полными прозрачной жидкости — возможно, рисовой водки. Их речь с заметным южным акцентом лениво плыла в стоячем воздухе. Когда мы подошли, они замолчали, подняли головы и проводили нас сонными взглядами.

Мы миновали торговку лапшой, чья печь, разогретая докрасна, и гигантский черный чан стояли чуть ли не посреди дороги. По бабулиной шее стекали ручейки пота. В волосах было больше седых прядей, чем черных. Она поднесла к глазам телеграмму, где значился адрес, который мы искали. Эта самая телеграмма всего из двух строк, пришедшая к нам три дня назад, вызвала у бабули обморок. А когда она пришла в себя, сказала, что нам немедленно надо уезжать из Ханоя.

Мама шагала впереди с рюкзаком, полным высушенных лекарственных растений. Прошло уже четыре года после ее возвращения, но она так полностью и не оправилась — казалось, стоит подуть сильному ветру, и ее попросту унесет. Поиски моего папы продолжались, как и ее кошмары. Хорошо хоть, о дяде Мине пришла весть, но она вполне могла оказаться недоброй.

Бабуля

выпустила мою руку и побежала к одной из хибарок. Крыша у нее была сделана из листов железа, успевших покрыться ржавчиной. На ветхой двери значился номер семьдесят два.

Мы обе стали стучать в дверь и звать дядю Миня.

Никто нам не ответил. Только железо потрескивало от зноя.

— Он дома. Заходите, — крикнула торговка лапшой, стоявшая посреди дороги в окружении детей — они льнули к ней, точно цыплята к курице.

Дядя Дат толкнул дверь. Она покосилась, точно вот-вот упадет, а потом со скрипом распахнулась. Свет ворвался в комнату. Из мебели в ней стояла только шаткая бамбуковая кровать с соломенным матрасом. На нем лежал человек — тощий, как скелет.

Лежал он на боку, к нам спиной. Голова у него была морщинистая и лысая. Желтоватая кожа облепляла костлявую голую спину.

— Мой Минь! — взвыла бабуля.

Человек с трудом повернулся к нам. Щеки у него ввалились, глаза — тоже, растрескавшиеся губы были все в язвах.

— Мама, — позвал он и вытянул костлявую руку. — Мама! Ты пришла!

Бабуля, пошатываясь, направилась к нему. Уткнулась в его дрожащее плечо и разрыдалась.

— Братец! Братец мой! — дядя Дат обхватил ребра дяди Миня.

Мама опустилась на колени у кровати. В телеграмме дяди Миня говорилось, что он болен, но неужто так тяжело? Казалось, ему не сорок один, а вдвое больше. Полотенце рядом с ним было перепачкано кровью.

По исхудавшему лицу дяди струились слезы.

— Мама, Нгок, Хань, Дат, я так скучал… — его прервал сильный кашель. Всё тело сотрясли сильные судороги.

Мы усадили его. Мама погладила брата по спине. Его била дрожь. Изо рта побежала кровь.

Бабуля утерла ему лицо носовым платком. Она шептала ему ласковые слова, пока приступ не кончился. Дядя Дат устроил дядю Миня на подушках и одеялах, которые мы ему привезли. Тетушка Хань же отступила в сторонку и отвернулась, пряча лицо, но я успела заметить, как она сморщила нос. Я не винила ее в том, что она позабыла запах болезни и бедности. Я сама привыкла к нему лишь потому, что часто приходила в больницу, где работала мама.

Пока я поила дядю Миня водой, в его усталых глазах мелькнула признательность. А я почувствовала незримую связь между нами. Связь, сотканную из колыбельных наших предков, которые бабуля пела сперва ему, а потом и мне.

— Это Хыонг, моя дочь, — представила меня мама, и дядя просиял. Он открыл было рот, но мама попросила его не разговаривать, а нас — пока не задавать вопросов. Она взяла его за руку, повернула ее ладонью вверх, прижала пальцы к запястью, нащупывая пульс.

Бабуля обмахивала нас бумажным веером, чтобы хоть как-то спасти от духоты. Утро еще не закончилось, но знойный воздух лип к коже. Железная крыша всё потрескивала, точно вот-вот расколется на куски.

— Ты в надежных руках, сынок, — сказала бабуля, когда мама полезла в рюкзак. — Нгок — превосходный врач. Тебе в два счета станет легче.

Дядя кивнул, уголки его губ приподнялись. Он взял бабулю за руку и с благодарностью погладил ее пальцы.

Мама прижала стетоскоп к груди дяди Миня. Закрыла глаза и прислушалась — так внимательно, будто от этого зависела вся ее жизнь. Осмотрела его глаза, нос, рот, горло, спину. А когда закончила, ее лицо приобрело непроницаемое выражение. Подрагивающими пальцами она сложила стетоскоп и убрала в рюкзак.