Песнь гор
Шрифт:
Он вздрогнул и со всех ног побежал к нам. Мне на глаза тут же навернулись слезы, и всё кругом застлал туман. Он рассеялся только тогда, когда я обняла твоего дядю, зарылась лицом в его густые волосы, вдохнула его смех.
— Что тут творится? — крикнул кто-то.
Это пришла торговка. Она смерила взглядом Дата.
— Эй, придурок, а ну, за работу!
— Нет, — возразила я. — Он пойдет с нами.
— Мой ресторан что, приют, где можно бросать детей, когда они не нужны? — крикнула женщина.
— Потише, прошу вас. — Я вложила ей в руку стопку банкнот. — Это вам на новые миски и помощника.
Торговка сощурилась и стала пересчитывать деньги.
— Давай
— Неправда! — возмутился Дат. — Это первый раз, когда я что-то разбил, к тому же вы заставляли меня работать сверхурочно, но не платили!
— Не вздумайте сюда возвращаться, — рявкнула женщина. — Только попробуйте…
Но нас уже и след простыл.
В машине дети со слезами и смехом говорили о том, как сильно они скучали друг по дружке и как страшно им было. Я следила за ними, и меня переполняла радость. Я была точно древесный ствол, отрастивший новые ветви, точно вновь оперившаяся птица. Казалось, надо мной наконец загорелась счастливая звезда, и потому я была уверена, что скоро воссоединюсь с Минем, госпожой Ту и господином Хаем.
Когда мы приехали в Нгеан, уже было темно, хоть глаз выколи. Мы остановились в небольшой гостинице на отшибе, за бамбуковой рощицей, и когда детишки уснули, я вышла на балкон.
Дом моего сердца был так близко и в то же время так далеко. Безумно хотелось прижаться лбом к стенам, которые возвели мои предки, встать у семейного алтаря, ощутить присутствие моих родителей, мужа, брата, невестки. Наш дом сотрясало столько бурь, но семья Чан должна была их пережить. Я ощущала весь груз ответственности, опустившийся на мои плечи, но несла его с гордостью.
Еще не успело подняться солнце, как отъехал автомобиль — водитель повез мои письма господину Хаю и госпоже Ту.
Время ползло медленно, как улитка. Утро прошло, наступил полдень. Близился обед, и меня охватила лихорадочная тревога. Куда запропастился шофер? Неужели он попал в беду?
Стук в дверь. Это господин Хай! Я бросилась к нему в объятия — в объятия крестьянина, который всю свою жизнь трудился в поле и дал кров невинно пострадавшим.
— Я так рад тебя видеть, Зьеу Лан! — воскликнул он. Мы вышли на балкон, и оттуда он стал смотреть на детишек, которые сидели на кровати и делили конфеты, привезенные мной из Ханоя.
— Дядя, а что известно о Мине? Как там тетушка Ту?
— Минь… А я-то надеялся, что ты про него уже слышала.
Его слова хлестнули меня, точно плеть.
— Не волнуйся, дитя мое. К счастью, его не поймали… Минь ведь храбрый и умный. Уверен, ты скоро его найдешь.
— А где госпожа Ту, дядя? Почему она не пришла?
— Давай расскажу, что случилось.
Оказалось, что после нашего побега деревню захлестнул хаос. Власти отправили людей искать нас, уверенные, что нас поймают и приведут назад.
Госпожа Ту с жаром защищала нашу семью и рассказывала всем, что мы не эксплуатировали тех, кто у нас работал. Пыталась защитить наш дом, но толпа мародеров избила и выгнала ее. Они забрали все ее сбережения, объявив, что она их у нас украла. Они уничтожили наш семейный алтарь и вынесли всё ценное. Семь семей, включая семью торговки мясом, получили разрешение вселиться в наш дом. Они стали воевать за комнаты и возвели в них новые стены. Они спорили о том, как разделить двор и сад.
За те пять месяцев, что меня не было, мы потеряли и дом, и все земли. По решению трибунала наши поля поделили меж безземельными крестьянами, которые тоже затеяли споры о том, кому сколько достанется. Жадность проросла в нашей деревне, будто сорная трава.
Бедная моя тетушка
Ту. Она осталась совсем одна и перебралась на свой участок земли. Господин Хай с сыном помогли ей построить на нем домик. Питалась она плодами, которые сама и выращивала у себя в саду. Она сажала овощи и продавала их. И не собиралась сдаваться.Господин Хай взял меня за плечо.
— Зьеу Лан, через два месяца после твоего побега один крестьянин по пути на работу увидел госпожу Ту… Ее тело висело на дереве.
Я уставилась на него.
— Скажи, что я ослышалась, дядя! Скажи, что тетушка Ту ждет моего возвращения!
— Тсс! — он поднес палец к губам и огляделся. — У нее дома нашли предсмертную записку. Там говорилось, что так жить она больше не может.
— Тетушка Ту не умела писать, дядя.
— Я и сам знаю, что ее убили, — господин Хай покачал головой. — и сожалею, что не смог ей помочь. Страшные дела творятся в нашей деревне, и они коснулись не только твоей семьи, Зьеу Лан. Прошу… Держись пока отсюда подальше. Злые люди еще ищут тебя. Если узнаю что о Мине, сразу же тебя извещу.
Вернувшись в Ханой, я поставила на алтарь еще одну тарелочку с благовониями — для госпожи Ту. Никогда не забуду ее любовь и щедрость, Гуава. Без нее меня бы уже здесь не было, это точно, как не было бы тебя.
И по сей день, если прислушаться к стуку моего сердца, можно уловить певучий голос моей тетушки Ту. Она взращивала песнями мою душу, чтобы они и дальше жили во мне.
Все эти песни помогли Нгок, Дату, Тхуану и Хань, которых глубоко ранило всё, что им пришлось пережить. Первую неделю в новом доме они умоляли меня всегда быть рядом. Когда приходилось отлучаться из дома за едой, я брала их с собой. Мы спали в одной комнате, ютились на одной кровати, и всё равно их будили кошмары.
Мы обсуждали всё, что произошло, пытались друг другу помочь. Я платила учителю Вану за то, чтобы раз в неделю он приходил к нам и давал нам уроки. Медитации, которым он нас учил, успокаивали детишек. А отработка приемов самообороны вернула им уверенность в себе.
Гуава, ты слышала такое выражение, как «Lua thu vang, gian nan thu suc» — «золото испытывается огнем, а человек — бедой»? Тяготы, выпавшие на долю твоей матери, дядей и тетушки, научили их ценить жизнь. Они вернулись в школу и стали прилежно учиться. Они старательно работали — убирали у людей в домах, подметали улицы, продавали газеты. Мы экономили каждый цент и тратили деньги только на самую необходимую одежду и еду.
Пока полыхал огонь вражды меж Севером и Югом, у нас, на Севере, торжествовала социалистическая революция. Жители городов подпали под правительственную кампанию под названием Cai tao tu san — «Капиталистическая реформа». В Ханое у людей изымали собственность, разбивали семьи. Имущество моих бывших работодателей — господина Тоана и госпожи Тяу — конфисковали. Им пришлось отправиться на север, в горы, и пройти там переобучение, которое длилось больше года.
Я бы и рада была им помочь, но пришлось молча склонить голову и работать; ведь всех, кто протестовал против власти, отправляли в тюрьму. Я торговала фруктами на рынке в Лонгбьене. Денежной эта работа не была, но я твердо решила, что больше не допущу того, чтобы мои дети голодали. Когда Нгок, Дат, Тхуан и Хань пообвыклись в новой школе, я стала ходить на вечерние курсы и выучилась на учителя. Мы заботились друг о друге, и наша любовь превратила хибарку в уютное гнездышко. Спустя много лет мы продали ее и купили дом на улице Кхамтхиен, где живем и поныне.